Рукопись „Записки неизвестной” любезно предоставлена для публикации Церковно-археологическим кабинетом Соловецкого монастыря.

 

 Makovskij

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

А. В. Маковский, У Соловецкого монастыря, 1914.
Холст, масло. 84,5×118,5 см

 

  

20 июля – 2 авг. 2005 г.
Св. пророка Божия
Илии.

Дорогой о Господе отец Иосаф!
Христос посреде нас!
Когда я был у вас в обители, та раба Божия, которая записывает у свечнаго ящика, заинтересовалась моей рукописью.
Теперь я посылаю ее Вам. Там есть паломничество на Соловки до революции.

Простите.
С любовию о Господе
прот. Борис Киценко

 

Поездка на Соловецкие острова.

(Путевые заметки.)

 

Наш поезд тронулся ровно в 10 ч. вечера по Ярославской железной дороге. Небо заволакивало тучами, шел мелкий дождь. Москва скоро скрылась из вида по случаю темноты. Деревни, села и лес казались сплошной серой массой, поэтому из окон вагона никто не смотрел, а все принялись устраиваться на ночь, но в вагоне третьего класса не то, что у себя на постели, – не заспишься. В пятом часу утра уже все поднялись и на ближайшей станции спешили с чайниками за кипятком.

В Ярославль мы прибыли утром, часов в 8, и взяли извозчика на пристань, где ждал нас пароход для переправы через Волгу.
– Послушайте, это Волга? Спрашивали некоторые из пассажиров, невидавшие Волги, обращаясь ко всем.
– Да, это она, наша знаменитая река Волга ответил кто то на вопросы любопытных.
Одна барышня смотрела в бинокль и декламировала стихотворение Некрасова:
                                                                                                          О Волга, колыбель моя,
                                                                                                       Любил -ли кто тебя, как я!

Я спешила палюбоваться Ярославлем, он показался мне чистеньким, симпатичным городом в сравнении с прочими, в которых мне приходилось бывать, но… для осмотра, было мало времени; пароход скоро причалил к противоположному берегу; снова началась возня с багажем и усаживание в железнодорожные вагоны. Пока ехали до Вологды, все пассажиры были веселы; любовались пейзажами, но от Вологды потянулась однообразная картина; на болотистой почве тощий лес, вызженный почти по всему направлению линии, и никакого жилья кроме станций.

Впрочем, кроме леса, кое где, виднелось скошенное сено, но сложенное не пышными стогами, как привык видеть глаз, а так называемыми заколинами.

От Москвы до Архангельска, по прямому сообщению, мы ехали ровно двое суток. На станции Шожма в наш вагон вошел старичек, хотя это было дамское отделение, и просил не изгонять его потому, что в другим вагонах очень тесно. Он поместился рядом со мною и осведомился, куда я еду. Получивши ответ, он улыбнулся, закивал головой и сказал:

– Добре, добре, я раза три бывал у Соловецких чудотворцев, хорошо там.
– Морем?
– А как - же? другого пути нет.
В одну из этих поездок, на обратном пути, меня так потрепало на море, что век не забуду. – Буря была?
– Буря; да ведь вот какая оказия случилась, что все диву дались.
Что - же именно?
– Вышли мы в море от Соловецких угодников в тихую, ясную погоду, после полудня, и с час должно быть плыли благополучно, а потом и давай качать, что дальше, то больше, да так закружило, что и капитан не справится; поднялся сильный ветер, и швыряло волнами наш пароход как щепку. Бились, бились, а вперед плохо подвигаемся; тогда монах (монастырскими пароходами управляют монахи) пошел по каютам спрашивать: не имеет ли кто чего на совести перед святыми угодниками Зосимой и Савватием? покайтесь, говорит, над нами гнев Божий;
тут одна женщина и призналась: – „грешна говорит, поручил мне купец М. 500 рублей отвезти в Соловецкую обитель, пожертвовали, а я не отдала их. Теперь вижу, что тяжко согрешила перед Богом и Его святыми угодниками Зосимой и Савватием; вот эти деньги, возьмите их и доставьте в обитель, а меня, грешную, судите как хотите”.
Словно Господь только и ждал ея раскаяния, буря скоро утихла, и мы благополучно достигли берега.

Старичек – разсказчик ехал с нами до Архангельска, т. е. до берега Северной Двины, так как в Архангельск нельзя попасть с вокзала, не переправившись через эту величественную реку. Здесь ожидал нас пароход доставивший нас в самый город. Мы взяли извозчиков и поехали на Соловецкое подворье.

Гостинник указал нам номера, в которых мы могли расположиться на ночь, но о самоварчике, как не упрашивали, нам отказали, потому что был уже двенадцатый час ночи. После неудобств в вагонах, мы думали отдохнуть хорошенько на Соловецком подворье, но обстановка номеров оказалась так проста и неприветлива, что все поднялись также очень рано, как и на железной дороге, отлежавши бока на тоненьких подстилках посланных на простых деревянных диванах.
Я попросила самовар в шесть часов утра.
– Вы к преподобным? спросил меня гостинник подавая самовар.
– Да. Пароход идет послезавтра из Соломбулы, а пока вы можете осмотреть город, если захотите.

После чая, осмотревши город, расположившийся длинной полосой по берегу Северной Двины, мы, в тот - же день, на перевозном пароходике перебрались в другое соловецкое подворье, в Соломбулы.
Соломбулы, это предместье Архангельска, откуда нужно было садиться на морской Соловецкий пароход и плыть Белым морем на Соловецкие острова.

Не имея понятия о морской болезни и качке, я спокойно поглядывала на крупные волны Двины, по которым то и дело бежали пароходики с различной кладью, тогда как испытавшие прелесть морского пути охали, что ветер усиливается.
На следующий день в 12 часов дня, зазвонили в маленький колокол к молебну пред отходом парохода в море, и все богомольцы поспешили в часовню.
Молебен служили большой, с коленопреклонением; по окончании молебна, стали выдавать билеты, а в 3 часа пополудни пароход тронулся с места и тихо пошел по Двине в море.

Все стояли на палубе и шептали молитвы, а оставшиеся на берегу махали шапками. Что то трогательное до слез было в этом немом прощании оставшихся с отходившими вверявшими жизнь свою свирепым волнам. Приведет ли Бог вернуться? увидим ли еще раз землю? со вздохами говорили богомольцы.

По мере приближения к морю, Северная Двина, принимала в наших глазах громадную ширину; берега на столько удалились, что казались зеленоватыми полосками, качка уже началась, вскоре мы вышли в необъятное море, где ветер бушевал со всей яростью, вздымал пенящиеся волны выше палубы. На воду страшно было гр. глядеть, голова кружилась, сердце замирало, чувствовалась тошнота, но отойти от борта я уже не имела силы. С помощью других, я добралась кое как в общую каюту второго класса на свое место, где все уже лежали и страдали морской болезнью.
Страшно вспомнить, что пришлось перечувствовать в эту бурную ночь. Наш пароход буквально нырял. С окна находившегося в потолке каюты, ветром сорвало брезент; волнами, хлеставшими через борт, пробило стекло и как из ушата окачивало находившихся во втором классе. Мачты трещали. Общая паника, ежеминутно ждали гибели и были в отчаянии. Кто требовал остановить пароход, кто просил отслужить молебен, кто рыдал, прощаясь с жизнью и молился.

– Господи, неужели погибнем без покаяния? не допусти.
– Матерь Божия, умилосердись!
– Соловецкие чудотворцы, Зосима и Савватий, спасите нас грешных!
– Николай Чудотворец, угодник Божий, ты спасаешь на водах, сжалься над нами, спаси!

Все эти молитвы произносились вслух, с громким плачем и рыданием, а море бушевало!

– Хоть бы вышел капитан или другой монах утешить, ободрить, хоть - бы кто подал стакан воды, хоть бы сказали который час, разсветает ли, видно ли землю! Ведь есть же прислуга на пароходе! вопили несчастные богомольцы, лежа пластами на своих местах. Этих воплей не слышали на палубе, капитану и прислуге было не до нас.

Под утро ветер переменился, началась боковая качка; некоторых из пассажиров сбросило с места на пол, они не в состоянии были подняться и поднимать их было некому, все лежали и стонали.
Словом, на море в бурю чувствуешь себя таким ничтожным, безпомощным существом, что все мысли и надежды невольно устремляются к одному Богу!
В таком состоянии мы пробыли двадцать часов, тогда как в тихую погоду пароход делает свой рейс в течении шестнадцати часов.
Наконец раздались радостные восклицания богомольцев: Острова! Берег близко! Соловецкий монастырь видно! Слава, Тебе Господи, живы!

В одиннадцать часов утра, мы вышли на берег Соловецкаго острова, возле самой монастырской гостинницы, и наше бедствие сменилось радостью; нас приветствовал наместник архимандрита иеромонах Антоний и звонко - голосныя чайки!

IIя _ часть.

В три часа пополудни, в Соловецком монастыре зазвонили в небольшой колокол к молебну для прибывших богомольцев. За это время мы уже оправились от морского пути, отдохнули и попили чайку в монастырской гостиннице. Подойдя к ограде или, как там называют, крепость, мы удивились прочности ея; она сооружена из громадных неотесанных камней. Камни эти настолько велики, что невольно раждается вопрос: неужели это дело рук человеческих? В стенах главного Спасо-Преображенскаго собора язвы от пуль, нанесенныя англичанами в 1857 году, оставлены, как памятники, незаделанными. Говорят, что во время нападения англичан на обитель, главными защитниками ея были чайки.
Они собирались сотнями тысяч и ослепляли врага своим пометом.
В них стреляли, они падали жертвами, как храбрые воины, но оставшиеся продолжали свое дело, защищая свою обитель. Соловецкую обитель действительно можно считать родною чайкам, так как каждую весну они прилетают туда для рыбнаго промысла, выводят там своих детенышей и живут до осени. Говорят, что чайки строго следят за временем пребывания друг друга на Соловецких островах, что каждая чайка имеет право прилетать туда для промысла только три лета, а если она явится на четвертое, то ее заклюют и прогонят ея же товарки.

По окончания молебна у Преподобных Зосимы и Савватия, мы поклонились гробницам и приложились к пеленам на них, так как самые мощи Преподобных не открыты, а почивают под спудом и доступ к ним разрешается Архимандритом в исключительных случаях по усиленной просьбе поклонников. Из богомольцев немногие знают, что есть дверь и винтовая лестница в склеп, где почивают мощи св. угодников.

Церковь св. Зосимы и Савватия соединена дверью с главным Спасо-Преображенским собором, в котором находится рака св. Филиппа Митрополита Московскаго / в мире боярина Феодора Колычева/ и часть мощей его.

С северной стороны собора небольшая церковь Преподобнаго Германа, в которой почивают его мощи также под спудом. Рядом, под стеной собора, небольшая часовня и гробница на месте погребения св. Филиппа. Тут же лежит простой деревянный крест с его могилы, весь обкусанный и обломанный богомольцами: всякий хотел иметь хоть щепочку от креста св. Филиппа. Эти щепочки, благоговейно крестясь, целуют, завертывают в чистые платки, как святыню. Самый остов простого деревянного креста с могилы св. Филиппа служит назиданием и как бы укором нам грешным, заботящимся о пышности и блеске даже по смерти, воздвигая дорогие мавзолеи на могилах своих близких.

Осмотревши, что было возможно на первый раз, в шесть часов; мы услышали благовест к вечерне и пошли в собор.
За вечерней читали акафисты Спасителю и Божией Матери; служба продолжалась не менее двух часов.
От вечерни все богомольцы, вместе с братией, пошли в трапезную и уселись на указанное каждому место.

В первой трапезной, по правую сторону для входа, садятся монахи; по левую – миряне; в следующей трапезной женщины. Несмотря на многолюдство, здесь царствует полная тишина, только голос чтеца житий святых звучно раздается на всю трапезную. Каждое блюдо ставится на стол послушником, с произношением молитвы Иисусовой. В этой обители не увидишь монаха-щеголя в рясе на шелку; там все своего изделия, прочно, но просто.

Кроме монашествующей братии, при монастыре за оградой живут миряне, тех наз. годовщиками; их насчитывают до 800 человек. Обитель принимает под свой кров всякаго, желающаго потрудиться из усердия, давая ему полное содержание и посильное послушание, не стесняя условиями во время пребывания годовщика при монастыре. Годовщиками же они наз. потому, что сами посвящают себя на труды в обители, кто на год, кто на два, на три, а кто привыкает настолько, что остается там и на всю жизнь, принимая пострижение. Все годовщики носят одежду, имеющую форму подрясника, но не чернаго цвета, а синие крашенинные, белые парусинные и серые суконные.
На зиму, конечно, выдается более теплая одежда, хотя зима там, несмотря на северный климат, по словам Соловецких обитателей не бывает жестока; морозы не превышают 20о/о, а по большей части держится от 8-12о; всю силу мороза забирает окружающее острова море. Большинство богомольцев приезжает туда с тем, чтобы поговеть и приобщиться Св. Таин.

Желающие поехать в скиты на Соловецких монастырях островах записываются у гостинника с вечера или утром до поздней обедни. Лошади подаются тотчас после трапезы.
Наша первая поездка была 25 июля, в Анзерский скит и на Голгофу.

У подъезда гостинницы стояло шесть троек, запряженных в прочные шестиместные линейки монастырскаго изделия, на козлах сидели годовщики разнаго возраста, большинство ребята - подростки. Эти оригинальные кучера, с длинными волосами, в монашеских черных колпаках, невольно вызывали улыбку на лицах богомольцев.
– Отец – пошутил пожилой господин усаживаясь в линейку, а отцу не более двадцати лет от роду.
– Небось, не в первой, отозвался отец, забирая возжи.

Говорят, что тридцать лет тому назад теперешний настоятель Соловецкаго монастыря, архимандрит Иоанникий, будучи мальчиком, также возил богомольцев в скиты и вообще с кротостию и терпением проходил все послушания, а теперь Господь возложил на него послушание управлять всею обителью и принадлежащим к ней островами. Ему не более сорока двух - трех лет; на вид он очень представительный и красивый, но здоровье в монастырских трудах уже надломлено.

Когда записавшиеся богомольцы собрались и разместились в линейках, монах-гостинник обошел всех, отобрал выданные им билетики и сказал, махнув рукою: с Богом!
Сытые лошадки, давно ожидавшие этого слова, дружно взяли с места и помчали нас по ровно укатанной дороге, лесом.

III

Анзерский скит, в 22 верстах от Соловецкаго монастыря, считая в том числе и морской пролив шириною в 5 верст, отделяющий Анзеры от Соловецкаго (монастыря) острова.
Дорога, до перевоза через проливы, лесом; в тамошних лесах есть олени, лисицы и дичь; много морошки (северная ягода) и грибов. Наш поезд, состоящий из шести троек, быстро мчался по ровной мягкой дороге, минуя озера и громадные камни, вросшие в землю.

Часа через полтора мы были у перевоза. там устроена прочная пристань и дом для перевозчиков.
Нас встретил монах - перевозчик и несколько годовщиков.
У пристани, на морских водах, тихо колебались карбасы с подвязанными парусами; море было покойно.
– Все ли здесь? спросил монах и повел нас усаживать в карбас.
Четверо годовщиков поместились у весел и карбас пошел по морю к Анзерскому острову.

Когда отплыли на половину пути, монах- кормчий предложил богомольцам погрести из усердия, так как в карбасе было 35 человек, а работа веслами очень трудна: с гребцов катился пот градом.
К сожалению, умелых и желающих оказалось только трое: девица из Архангельска, да двое мужчин.
От перемещения с места на место и от неправильных в первую минуту ударов веслами, карбас закачался, на лицах богомольцев выразился испуг, но добровольные гребцы скоро приладились в такт ударять веслами и все успокоились. В нескольких саженях от нас из моря высовывались тюлени и по два, по три, плыли рядышком посматривая на нас.
Не раз и белуга (морской зверь) показывала свой хребет из воды, но близко, слава Богу, не подошла: иначе, по словам монаха, она могла бы перекувырнуть карбас одним своим движением и отправить нас на дно морское.

Через час времени, мы вышли на берег Анзерского скита; здесь ожидали нас два монаха и повели в скит, отстоящий от пролива в двух верстах.
Прежде всего, мы вошли в храм и попросили отслужить молебен у гробницы преподобнаго Елеазара, мощи котораго почивают под спудом, а потом пошли в трапезную и попросили самовар. В Анзерском скиту живет не более 40 человек братии, считая в том числе годовщиков.
До Голгофо- Распятскаго скита отсюда 5 верст, поэтому многие богомольцы пошли пешком, а мы грешные, затратившие время на чаепитие, наняли две пары скитских лошадей и поехали.

Голгофо-Распятская церковь видна была из далека и казалась построенной на вершинах деревьев. Подъехавши к подъему, мы стали взбираться на Голгофу, лошади остались под горой.
От крутизны захватывало дыхание, раза три останавливались от сильнаго биения сердца, наконец достигли вершины. Тут служили панихиду и записывали усопших родных для поминовения в псалтыри; ходили на колокольню осматривать окрестности; куда не поглядишь, кругом необъятное море!
Этот скит оставляет по себе грустное впечатление: ни одной птицы, никакого живого существа, кроме семнадцати человек живущих там монахов-постников (молоко там никогда не разрешается.
Осмотревши это подвижническое жилище (иначе назвать нельзя, потому что жить там действительно подвиг), мы спустились вниз к маленькой деревянной церкви: на паперти ея сидел молодой послушник со скорченной рукой и продавал богородскую траву.
Простодушное открытое лицо его выражало детскую чистоту и незлобие; мы подошли к нему и спросили:

– Как ваше имя?
– Прокопий, немного заикаясь, ответил он.
– Давно вы здесь живете?
– Восемь лет.
– По собственному желанию?
– Мамаша угощала (советовала) еще в детстве, а когда она умерла, я пошел сюда и живу.
– Скучно здесь, очень скучно?
– Иногда скучно, а иногда утешает Господь так, что ничего лучшего не желаешь, радуешься!

На ступеньках паперти лежало копеек 20 денег, вырученных от продажи травы.
Куда же идут эти деньги, в монастырь? спросили мы.
– Нет, это на чаек, с детской улыбкой ответил он, – больше взять негде, вот я и собираю травку.
– Какое же у вас послушание?
– Звоню, убираю храм и все, что заставят старшие.
– Одной рукой?
– Да; этой не владею с трех лет, паралич был со мной.

Он развязал ремешок на рукаве и показал белую, нежную, но безжизненную, скорченную руку:

– Какой он жалкий, шепнула мне моя товарка, когда мы отошли от Прокопия.
– На вид, да, но он счастливее нас с вами? – Чем?
– Он спасается, а мы грешим постоянно. У него бывает духовная радость, а у нас какая?
На это замечание ответила мне только вздохом

В гостинницу мы вернулись на тех же ожидавших нас у перевоза тройках, в десятом часу и на вечернюю трапезу опоздали.

На следующий день мы пошли за две версты, к Иисусу сидящему.

Это маленький скит, куда любил уединяться для молитвы святитель Филипп митрополит Московский, подвизавшийся в Соловецком монастыре.
Скит этот назван так потому, что однажды во время усердной молитвы св. Филипп удостоился видеть Иисуса Христа, сидящим в багрянице, с терновым венцом на голове и с тростью в связанных руках; так Он и изображен в храме по правую сторону царских дверей.

Перед амвоном колодезь, который мы по незнанию приняли было за канонный стол но монах О. Герман, приподнявши шелковое покрывало, объяснил нам, что здесь ключ, носящий название „живоносный источник” неожиданно пробившийся из земли, у ног св. Филиппа, во время его молитвы.
Мы заглянули в колодезь и увидели отражения своих лиц в чистой, как зеркало, воде.
В этом храме хранится камень, служивший возглавием Св. Филиппу.

В нескольких саженях от церкви маленькая часовня, простая, бревенчатая, похожая на келью, потемневшая от времени; в ней св. Филипп приносил свои горячия молитвы Богу!
По другую сторону церкви, внутри которой изображение Св. Филиппа во весь рост. Часовня эта выстроена 30 лет тому назад, службы в ней почти никогда не бывает, и дверь в нее мы нашли открытой, но, войдя внутрь ея, мы почувствовали такое благоухание, что не могли надышаться и решили спросить об этом о. Германа.

– Отчего. в этой часовне такое благоухание? накурено что ли чем?
– Кто- ж в ней накурил; мы и сами не знаем отчего; вот уже года три, как это все замечают. Хотели было сломать эту часовню, да оставили ради благоухания в ней; ведь и двери то не затворяем.

Предполагают, что образ святителя Филиппа чудотворный, а достоверно никому не известно; может со временем откроет Господь, а теперь сами дивимся!

Служба в этом скиту бывает только по праздникам и братии только шесть человек.

Перед оградой небольшое озеро и вообще местечко красивое!
В ограде отгорожен уголок для малины и смородины, но ягод не видно? Мы спросили о. Германа: созревают ли ягоды хотя в конце лета?
Не пробовал еще ни разу, с улыбкой ответил он, зайцы обижают; только лишь появятся зародыши, а зайцы и обчистят; так что я не могу сказать, созрели бы они или нет? Вот кедр у нас, лет сто ему, орешки бывают и то не каждый год.

IV

В Савватиевой пустыне, что в 12ти верстах от Соловецкаго монастыря, 28го Июля, совершалось соборное богослужение по случаю престольнаго праздника, Смоленской Божией Матери. Рано утром, туда пошли некоторые богомольцы, а в семь часов поехал архимандрит Иоанникий, четыре иеромонаха столько диаконов и клиросный хор. Поехали и мы, по своей лености итти пешком, как прочие, хотя дорога туда прекрасная, лесом, как и все дороги на Соловецких островах.
Не доезжая две версты, мы свернули вправо, мимо Секирной горы, на вершине которой построен небольшой храм во имя Архангела Михаила и Вознесения Господня, и дом для живущей там братии.

Секирною эта гора названа, как говорит предание потому, что здесь, некогда, поселились рыболовы со своими семьями, но место это предназначалось Богом для отшельников.
Ангел Господень не раз являлся во сне одной женщине и повелевал удалиться ей и всем поселившимся тут, но, не придавая значения сновидениям своим, она не послушалась; тогда Ангел явился ей наяву и наказал ее как ослушницу повеления Божия.
С той поры эта гора носит название „Секирной”

Приехали мы в Савватиеву пустынь до начала обедни и, войдя в ворота ограды, прежде всего увидели такую картину. Старик- монах, возле крыльца келлий, кормил рыбой из мисочки большую лисицу и разговаривал с нею „ну, что - ж плохо ешь, сыта? сахарку небось дожидаешься, лакомка?” Лисица ласково посматривала на старца, видно было, что они давнишние друзья.
Да, как и не подружиться со зверями, живя в лесу, отрезанном от мира морем? И преподобный Сергий оказывал дружеский прием медведю, разделяя с ним хлеб, когда жил в пустыни.
Нужно заметить, что в Савватиевой пустыни живут преимущественно старцы на покое и несколько годовщиков прислуживающих им.
Мы угостили ручную лисицу куском сахара и пошли в церковь.

После обедни и молебна Пресвятой Богородице, к нам подошел послушник и пригласил от имени архимандрита в зал смежнаго корпуса, пить чай. За чаем архимандрит спрашивал нас, кто откуда прибыл, и выразил свое одобрение нашему путешествию; потом, вошли в зал клирошане и пропели по нотам несколько стихов духовнаго содержания из сочинений Глинки; затем архимандрит предложил маленькую прогулку и расположившись на крыльце другого корпуса, снова слушал пение своего хора, поместившагося над крыльцем на балконе и давал распоряжение подошедшему