Третье (и последнее) на Соловках свидание с родителями у меня было ранним летом 1930 года на вытащенном на берег катере (или большой моторной лодке). Помню, что укрытие это было очень ненадежным и в единственную каюту с кроватью-нарами проникал холод, а сверху через щели в палубе мочил дождь. Около катера стоял на посту епископ, кажется смоленский, с очень густыми светлыми волосами. Особенно поражала его борода - как войлок и такого же цвета, разве что чуточку светлее. У него были очки в золоченой оправе, и очень трудно было определить его возраст. Во всяком случае, для епископа он был необычно молод. Епископ этот обратился к моему отцу (помимо меня) с просьбой передать послание его пастве. Отец согласился, но я по какому-то инстинкту запретил отцу это делать. И впрямь, через год я встретил развеселого молодого человека, с бритым лицом в обычной одежде заключенного. "Вы меня не узнаете?" - и хохочет. Видно - духовенство его разоблачило.

Возвращаюсь к хронологии. В 1931 году на остров родители ко мне не приезжали. Меня должны были отправить в Кемь и на Медвежью Гору, но я был "невыездной" (об этом выше). Свидание состоялось на Медвежьей Горе осенью.



1 После моего рассказа по телевидению о деле Кожевникова я получил письмо из Набережных Челнов от Сафин Мансура, где он писал мне: "Вы говорили о командарме (партизанской армии) Иннокентии Кожевникове, воевавшем в Гражданскую войну на нашем Прикамье, а в составе его армии было несколько тысяч челнинцев, т. е. моих земляков. В музее истории города и края у нас есть экспозиция, посвященная храброму командиру Иннокентию Кожевникову, но, к сожалению, абсолютно нет материалов, посвященных его дальнейшей жизни (после Гражданской войны), и ни слова о пребывании его в Соловках..."

2 В отрывке моих "Воспоминаний", напечатанных в другом месте, я называю ошибочно Казарновского как автора этого "лозунга".

 

С. 178–192