Впоследствии он получил высылку и полностью исчез из моего поля зрения. Кажется, его родственница (м. б., жена) работала в Русском музее, занимаясь иконами.

Странные все-таки дела творились нашими тюремщиками. Арестовав нас за то, что мы собирались раз в неделю всего на несколько часов для совместных обсуждений волновавших нас вопросов философии, искусства и религии, они объединили нас сперва в общей камере тюрьмы, а потом надолго в лагерях, комбинировали наши встречи с другими такими же заинтересованными в решении мировоззренческих вопросов людьми нашего города, а в лагерях - широко и щедро с людьми из Москвы, Ростова, Кавказа, Крыма, Сибири. Мы проходили гигантскую школу взаимообучения, чтобы исчезать потом в необъятных просторах нашей родины.

В библиотечной камере, куда по окончании следствия собирали людей, ожидавших срока, я увидел сектантов, баптистов (один из них перешел нашу границу откуда-то с запада и ожидал расстрела, не спал ночами), сатанистов (были и такие), теософов, доморощенных масонов (собиравшихся где-то на Большом проспекте Петроградской стороны и молившихся под звуки виолончели; кстати, - какая пошлость!). Фельетонисты ОГПУ "братья Тур" пытались, время от времени вывести всех нас в смешном и зловредном виде (о нас они опубликовали в "Ленинградской правде" пересыпанный ложью фельетон "Пепел дубов", о других - "Голубой интернационал" и пр.). О фельетоне "Пепел дубов" вспоминал впоследствии и М. М. Бахтин.

Объединились и наши родные, встречаясь на передачах и у различных "окошечек", где давали, а чаще не давали справки о нас. Советовались - что передать, что дать на этап, где и что достать для своих заключенных. Многие подружились. Мы уже догадывались - кому и сколько дадут.

Однажды всех нас вызвали "без вещей" к начальнику тюрьмы. Нарочито мрачным тоном начальник тюрьмы, как-то особенно завывая, прочел нам приговор. Мы, стоя его слушали. Неподражаем был Игорь Евгеньевич Аничков. Он с демонстративно рассеянным видом разглядывал обои кабинета, потолок, не смотрел на начальника и, когда тот кончил читать, ожидая, что мы бросимся к нему с обычными ламентациями: "мы не виноваты", "мы будем требовать настоящего следствия, очного суда" и пр., Игорь Евгеньевич, получивший 5 лет, как и я, подчеркнуто небрежно спросил: "Это все? Мы можем идти?" - и, не дожидаясь ответа, повернул к двери, увлекая нас за собой, к полному недоумению начальника и конвоиров, не сразу спохватившихся. Это было великолепно!

Заодно пользуюсь случаем, чтобы исправить некоторые неточности, сообщаемые О. В. Волковым в книге "Погружение во тьму" (Париж, 1987. С. 90-94). И. Е. Аничков имел не 3 года лагерного срока, а 5 лет, и после "освобождения" в 1931 году скитался по ссылкам так же, как и сам О. В. Волков. После смерти Сталина И. Е. Аничков вернулся в Ленинград, где несколько лет преподавал в Педагогическом институте, подвергаясь постоянным "проработкам" за нежелание признавать "новое учение о языке" Н. Я. Марра и марксистское учение в целом. Его мать Анна Митрофановна Аничкова никогда профессором университета не была, жила частными уроками и преподаванием языков в частном же "Фонетическом институте" С. К. Боянуса и умерла весной 1933 года в коммунальной квартире на Французской набережной.

Недели через две после вынесения приговора нас всех вызвали "с вещами" (на Соловках выкрикивали иначе: "Вылетай пулей с вещишками") и отправили в черных воронах на Николаевский (теперь Московский) вокзал. Подъехали к крайне правым путям, откуда сейчас отправляются дачные поезда. По одному мы выходили из "черного ворона", и толпа провожавших в полутьме (был октябрьский вечер), узнавая каждого из нас, кричала: "Коля!", Дима!", "Володя!". Толпу еще не боявшихся тогда родных и друзей, просто товарищей по учению или службе, грубо отгоняли солдаты конвойного полка с шашками наголо. Два солдата, размахивая шашками, ходили перед провожавшими, пока нас один конвой передавал другому по спискам. Сажали нас в два "столыпинских" вагона, считавшихся в царское время ужасными, а в советское время приобретших репутацию даже комфортабельных. Когда нас наконец распихали по клеткам, новый конвой стал нам передавать все то, что было принесено нам родными. От Университетской библиотеки я получил большой кондитерский пирог. Были и цветы. Когда поезд тронулся, из-за решетки показалась голова начальника конвоя (о, идиллия!), дружелюбно сказавшая: "Уж вы, ребята, не серчайте на нас: служба такая! Что, если досчитаемся?". Кто-то ответил: "Ну а зачем же непременно матом и шашками на провожавших?"



С. 142–147