Даниил Гранин

ОДИН ИЗ ПОСЛЕДНИХ

Тот период нашей истории, в котором жил Дмитрий Лихачев, явился временем уничтожения порядочных людей. Оставаться просто честным, порядочным человеком было бесконечно трудно. Нельзя было говорить то, что думаешь (хотя можно было не говорить то, что требуется, и то в каких-то пределах), нельзя было не славить, нельзя было возражать, приходилось идти на компромиссы, соглашаться с властями. Время искалеченной, погубленной нравственности. Время страхов, время искажения человека.

Д. С. Лихачев подвергался тем же страстям и соблазнам, что и остальные деятели. Его искушали особенно энергично. Вербовали себе в сторонники, старались заручиться его поддержкой. Власть хотела использовать его репутацию. Но времени порча не сумела воздействовать на него.

Лихачев стал символом совести русского интеллигента. Он пользовался общей любовью и доверием. Это было важно, ибо год за годом мы испытывали разочарования, история безжалостно развенчивала прежних кумиров сперва советской жизни, потом постсоветской.

Молодым двадцатидвухлетним человеком Лихачев был сослан в Соловецкий лагерь особого назначения. Однако и на опыте своей соловецкой жизни, на лагерном материале он написал интересные работы о воровском языке, о картежных играх уголовников. Он был ученым по своему складу, а не только по образованию. Такие люди и в лагере оставались учеными. Так было с Флоренским, Чижевским.

Его судьбу можно изобразить как цепь репрессий. Одна несправедливость следует за другой. А кроме того, ужасы ленинградской блокады, эвакуации, семейные потери. Несчастья настигали его, но не они определяли жизнь. Источником его душевной прочности была работа. "Какой главный итог вашей деятельности?" - спросил я. Он ответил: "Возрождение интереса к семи векам древнерусской литературы". Что это? Узость жизни, ее бедность? Можно ли все сводить к такому итогу? Но счастлив тот, у кого есть ясный стержень своей деятельности. Этот стержень оставался для него неизменным из года в год, из десятилетия в десятилетие.

Думаю, что история литературы помогала ему понять бесчеловечность того казарменного социализма, который проповедовала большевистская идеология. Пропаганда не ослепляла его. Он продолжал видеть, сколько разумного и доброго было в дореволюционной российской жизни. И он защищал эти старые и вечные нравственные устои. Не хотел, а отвлекался от научной работы. Выступал то в газетах, то по телевидению. На общественных форумах. Согласился стать народным депутатом СССР.

Им двигала боль за нищее состояние нашей культуры. Он старался остановить разрушение памятников, варварское издевательство над историей. С тех пор, как появилась возможность, он выступает и вновь выступает. Результаты, может, и невелики, но фигура его становится примером того, как надо бороться за сохранение культуры.

Благодаря телевидению, Лихачев стал широко известен. Экран телевизора или разоблачает, или подтверждает. Лихачева он подтверждал. То, что Лихачев рассказывал об истории своей семьи, о круге своих учителей, о детских и юношеских годах, принималось всей душой. Он вводил нас в мир высокой русской культуры и полузабытых ценностей жизни. То была духовная среда, пронизанная деликатностью, учтивостью, которые были неотъемлемым правилом его собственного поведения. За многие годы нашего общения я не помню, чтобы он кого-то поносил, кому-то завидовал, льстил властям, искал компромиссов, даже во имя "интересов дела". Когда-то его ожесточенно преследовали ленинградские власти, старались уничтожить и морально, и физически. Подожгли его квартиру. В подъезде дома его избили. Он не искал примирения. Между прочим, он об этом не рассказывает ни в воспоминаниях, ни в своих выступлениях. А в рассказах о Соловках, где он сидел в лагере, нет описания личных невзгод. Что он описывает? Интересных людей, с которыми сидел, рассказывает, чем занимался. Грубость и грязь жизни не ожесточали его и, похоже, делали его мягче и отзывчивее.

Авторитет его вырос не из побочной общественной деятельности. Авторитет этот питался родным делом Лихачева - исторической наукой. Он сумел ввести ее в наш духовный обиход, он оживил сокровенное чувство связи с исторической традицией, уважение к прошлому он перевел из квасного, хвастливого патриотизма в понимание красоты древнерусской литературы, рукомесла архитектуры...

Он посвящал в традиции своей семьи. Он видел, как позабыты обычаи русской интеллигентной семьи: правила воспитания детей, взаимоотношения со старшими, как тогда общались друг с другом братья. Что такое в семье отец, что такое мать, что такое отношения родителей между собой. Вспоминал своих учителей. Память его была полна благодарности. Перед нами вставала утраченная прелесть прошлой жизни в ее нравственном исполнении. Все это привлекало людей, никто им об этом не говорил, кроме него.

Во время блокады он сумел написать вместе с М. Тихановой книгу "Оборона древнерусских городов", сумел выдержать испытания голодом, сохранить достоинство, хотя, работая над "Блокадной книгой", я убедился, как это трудно, как голод искажает людей.

В Пушкинском Доме он проработал 50 с лишним лет. В этом был стиль его жизни: жить вглубь, а не вширь. Ему нравилась оседлость жизни. Он считал это благом. Казалось бы, после всех бедствий занятие древнерусской литературой - идеальное убежище, безопасное убежище, в котором он мог укрыться от всех треволнений мира. Однако не получилось. И по многим причинам. Время то и дело бросало ему вызов.

В 1960-е годы возникла идея перестройки Невского проспекта. Я помню, как тогда его это взволновало. Вместе с Дмитрием Сергеевичем я присутствовал на заседании архитектурного художественного совета. Перестройка была намечена основательная. Нижние этажи всех домов предполагалось соединить в одну общую витрину, создать особое пространство, сделать его пешеходной зоной. Грандиозный проект во славу городского начальства, которое хотело себя увековечить. Началось обсуждение. Дмитрий Сергеевич выступил с речью. Это была блестящая речь. Он доказал, что перестройка Невского губительна для всей культуры России, через историю которой проходит Невский проспект. Мы его поддержали, но именно он сыграл решающую роль, и прежде всего благодаря Дмитрию Сергеевичу Невский проспект сохранился.

Так начались его выступления - в защиту Екатерининского парка в Пушкине, Петергофского парка. С тех пор он стал препятствием для ленинградских властей, для всех невежественных, корыстных проектов. Вокруг него объединялась общественность.

Наша история, как и любая другая, никогда не упоминает людей, которые спасают культуру. Мы не знаем имен ни разрушителей, ни спасителей. Не знаем, что Лихачеву обязан не только Невский проспект. Ему мы обязаны тем, что сохранился Земляной вал вокруг Новгорода. Ему обязаны многие храмы и церкви, которые он спас от разрушения.

Со всех сторон обращались к нему: "Остановите вандалов! Сносят памятники! Нужны средства! Вырубают парки!" Как Сизиф, он продолжал толкать свой камень. Иногда я сочувствовал безнадежности его усилий. Тогда он говорил мне: "Даже в случаях тупиковых, когда все глухо, когда вас не слышат, будьте добры высказывать свое мнение. Не отмалчивайтесь, выступайте. Я заставляю себя выступать, чтобы прозвучал хотя бы один голос. Пусть люди знают, что кто-то протестует, что не все смирились. Каждый человек должен заявлять свою позицию. Не можете публично - хотя бы друзьям, хотя бы семье".