Приведу пример. У Арсения Тарковского есть замечательные стихи "Григорий Сковорода". Вот эти:

Не искал ни жилища, ни пищи,
В ссоре с кривдой и с миром не в мире,
Самый косноязычный и нищий
Изо всех государей Псалтыри.

Почему написаны эти строки? Догадываюсь: потому что в их теме А. Тарковский обнаружил что-то ему бесконечно родное и, я бы сказал, "утешительное".

Что моя догадка не просто догадка, а понимание его стихов, я могу показать. Вот другие стихи, поставленные в сборнике "Зимний день" рядом с процитированными выше. Это стихи "Где целовали степь курганы". В них есть такие строки:

Я жил, невольно подражая
Григорию Сковороде.
Я грыз его благословенный,
Священный каменный сухарь,
Но по лицу моей вселенной
Он до меня прошел, как царь.

Григорий Сковорода в поэзии А. А. Тарковского – это только образ, образ наджизненного смысла человеческого существования самого поэта, смысла, выраженного в мотивах скитальчества. Царственной нищеты и бесконечной степи, углубленной в тысячелетия.

Тема "нищеты" проходит через многие стихи А. А. Тарковского. Это не нищета бедности, разумеется, а нищета нужды в чем-то большем, образ духовной неудовлетворенности, образ скитальчества духа. Поэтому-то в поэзии А. А. Тарковского "нищета" – и царственная, и древняя.

А. А. Тарковский живет всеми временами своей жизни, всем своим жизненным "скитальческим" путем, начиная с далекого детства. И поэтому его родной Елизаветград, где он родился и учился в гимназии, продолжает быть одним из мест обитания его сегодняшней поэзии:

Еще в ушах стоит и звон и гром,
У, как трезвонил вагоновожатый!
Туда ходил трамвай, и там была
Неспешная и мелкая река,
Вся в камыше и ряске.
Я и Валя
Сидим верхам на пушке у ворот
В Казенный сад, где двухстолетний дуб,
Мороженщики, будка с лимонадом
И в синей раковине музыканты.

С рассказа в прошедшем времени поэт незаметно перешел к настоящему. Вся жизнь для него слилась в одно вневременное целое. И детство, проведенное в Елизаветграде, счастливые мгновения, когда он сидел с братом на пушках крепости "Святой Екатерины", для него не прошлое, а лишь "одна восьмая жизни", которую слышно "как из-под подушки", но все слышно –

В полбарабана, в полтрубы, в полфлейты
И в четверть сна, в одну восьмую жизни.

По существу в поэзии А. А. Тарковского нет ни настоящего, ни ушедшего в неизвестность прошлого, а есть единое, полное глубокого смысла духовное явление, откуда протягиваются нити в будущее, – не только в то, которого еще нет, но и в будущее, которое уже было. Чтобы понять это, вдумайтесь в продолжение этих стихов, где он говорит о себе и о своем погибшем в молодости брате Вале:

Мы оба
(в летних шляпах на резинке,
В сандалиях, в матросках с якорями)
Еще не знаем, кто из нас в живых
Останется, кого из нас убьют,
О судьбах наших нет еще и речи...

"Нет речи" в тот момент, когда они оба сидят счастливыми верхом на пушках, но для А. А. Тарковского-поэта судьба человека едина, и это главное, о чем он думает в своих стихах:

Я гляжу из-под ладони
На тебя, судьба моя,
Не готовый к обороне,
Будто в Книге Бытия.

Не "готов к обороне" в Книге Бытия – это Авель. И главное в судьбе Авеля – смерть. О ней-то, никогда не называя ее, и пишет поэт. Это итог и сжатие жизни в немыслимое уплотнение. И хотя в поэзии А. А. Тарковского ожидаемый им конец жизни так часто присутствует, присутствует даже в названии последней книги его стихов "Зимний день", ибо зима для него конец существования, – поэзия А. А. Тарковского глубоко оптимистична.

Оптимизм в банальном значении – это вера в благополучный исход любой жизненной передряги или даже серьезного несчастья, может быть, даже подсознательная убежденность в нескончаемости своей жизни. А. А. Тарковский не такой "оптимист", совсем не такой. Не называя смерть смертью, он знает, что она придет для каждого, знает всей душой, знает всей своей поэзией (ибо поэзия – это познание, и при этом самое мудрое). Но знание это не внушает ему страха, так как он понимает значительность всего происходящего в жизни. "Странничество", "Нищета", как вечная потребность в чем-то высшем, – это все явления богатства его судьбы, судьбы, в которой сливается прошлое с настоящим и будущим, которая вся – произведение искусства, а потому бесценна, потому-то и бессмертна, потому-то и счастлива, царственна, объединяет его со всей бесконечной землей, по которой он бредет:

Юность моя отошла от меня, и мешок
Сгорбил мне плечи. Ремни развязал я и хлеб
Солью посыпал, и степь накормил, а седьмой
Долей насытил свою терпеливую плоть.
Спал я, пока в изголовье моем остывал
Пепел царей и рабов и стояла в ногах
Полная чаша свинцовой азовской слезы.
Снилось мне все, что случится в грядущем со мной,
Утром очнулся и землю землею назвал,
Зною подставил еще не окрепшую грудь.