Д. С. Лихачев

Из книги "Великое наследие"

СОЧИНЕНИЯ ПРОТОПОПА АВВАКУМА

Можно с уверенностью сказать, что самым замечательным и самым известным русским писателем XVII века был Аввакум – главный идеолог русского старообрядчества. Старообрядчество возникло как противодействие стремлению Русского государства объединить церковь великорусскую и воссоединяемых украинских и белорусских областей в единой обрядовой системе – по преимуществу греческой. К движению старообрядчества примкнули многие крестьянские слои и "плебейские" элементы городского посада, оппозиционные государству. То и другое отчетливо сказалось в произведениях Аввакума.

Своеобразная стилистическая манера Аввакума, крайний субъективизм его сочинений неразрывно связаны с теми мучительными обстоятельствами его личной жизни, в которых осуществлялось его писательское "страдничество". Большинство произведений Аввакума было написано им в Пустозерске, в том самом "земляном гробу", в котором он просидел последние пятнадцать лет своей жизни (с 1667 по 1682). Здесь, кроме его знаменитого "Жития", им было написано свыше шестидесяти различных сочинений: "слов", толкований, поучений, челобитных, писем, посланий, бесед. Все это обилие выраженных в разнообразных жанрах разных тем со всеми отразившимися в них жгучими запросами, волнениями, тревогами, объединено чувством надвигающегося конца. Все эти сочинения писались Аввакумом тогда, когда над ним уже была занесена рука смерти, когда над ним и в его собственных глазах, и в глазах его приверженцев уже мерцал венец мученичества.

Литературные взгляды Аввакума в значительной мере определены этим его положением. Перед лицом мученичества и смерти он чужд лжи, притворства, лукавства. "Прости, Михайлович-свет, – писал он царю, – либо потом умру, да же бы тебе ведомо было, да никак не лгу, ниж притворялся, говорю: в темнице мне, яко во гробу сидящу, что надобна? Разве смерть! Ей, тако". "Ей, не лгу", "невозможно богу солгати" – такими страстными заверениями в правдивости своих слов полны его писания.

"Милинькие мои! Аз сижу под спудом-тем засыпан. Несть на мне ни нитки, токмо крест с гойтаном, да в руках чотки, тем от бесов боронюся". Он – "живой мертвец", он – "жив погребен", ему не пристало дорожить внешнею формою своих произведений: "Ох, светы мои, все мимо идет, токмо душа вещь непременна"; "дыши тако горящею душею: не оставит тя Бог". Вот почему писать надо без мудрований и украс: "сказывай небось, лише совесть крепку держи". Вот почему Аввакум дерзает на все, нарушает все литературные традиции, презирает всякую украшенность речи и стремится к правде до конца: лишь "речь бы была чиста, и права, и непорочна".

Искренность чувств – вот самое важное для Аввакума: "не латинским языком, ни греческим, ни еврейским, ниже иным коим ищет от нас говоры Господь, но любви с прочими добродетельми хощет; того ради я и не брегу о красноречии и не уничижаю своего языка русскаго". В этой страстной проповеди искренности Аввакум имел литературный образец – исполненные простоты проповеди того самого аввы Дорофея, писателя VI века, которого неоднократно издавали именно в XVII веке и у нас (трижды в Москве в 1652), и за границей (четырежды на латинском и пять раз на французском языках) и которого поучение "о любви" приводит Аввакум в предисловии к третьей редакции своего "Жития". "Елико бо соединевается кто искреннему, толико соединяется богови", "поелику убо есмы вне и не любя Бога, потолику имамы отстояние каждо ко искреннему. Аще ли же возлюбим бога, елико приближаемся к Богу любовию, яже к нему, толико соединеваемся любовью к ближнему, и елико соединеваемся искреннему, толико соединеваемся Богу", – цитирует Аввакум. Пример Дорофея побудил Аввакума и приняться за описание собственного жития: "Авва Дорофей описал же свое житие ученикам своим... и я такожде сказываю вам деемая мною..."

"Красноглаголание" губит "разум", то есть смысл речи. Чем проще скажешь, тем лучше: только то и дорого, что безыскусственно и идет непосредственно от сердца: "воды из сердца добывай, елико мочно, и поливай на нозе Исусове".

Ценность чувства, непосредственности, внутренней, духовной жизни была провозглашена Аввакумом с исключительной страстностью; "я ведь не богослов, – что на ум попало, я тебе то и говорю", "писано моею грешною рукою сколько Бог дал, лучше того не умею" – такими постоянными заверениями в своей безусловной искренности полны произведения Аввакума. Даже тогда, когда внутреннее чувство Аввакума шло в разрез с церковной традицией, когда против него говорил властный пример церковных авторитетов, все равно Аввакум следовал первым побуждениям своего горячего сердца. Сочувствие или гнев, брань или ласка – все спешит излиться из-под его пера. Пересказав притчу о богатом и Лазаре, Аввакум не хочет назвать богатого "чадом", как назвал его Авраам: "Я не Авраам, не стану чадом звать: собака ты... Плюнул бы ему в рожу ту и в брюхо то толстое пнул бы ногою".

Неоднократно повторяет Аввакум, что ему опостылело "сидеть на Моисеевом седалище", то есть быть церковным законодателем – разъяснять своим единомышленникам канонические вопросы, в изобилии вызванные церковными раздорами: "по нужде ворьчу, понеже докучают. А как бы не спрашивал, я бы и молчал больше". И разъяснения, даваемые Аввакумом, отличаются непривычной для XVIII века свободой: все хорошо перед Богом, если сделано с верою и искренним чувством; он разрешает крестить детей мирянину, причащать самого себя и т. д. Вступая в спор с "никонианами" из-за обрядовых мелочей, Аввакум делает это как бы через силу и торопится отвести эту тему: "Да полно о том беседовать: возьми их чорт! Христу и нам оне не надобны". Он ненавидит не новые обряды, а Никона, не "никонианскую" церковь, а ее служителей. Он гораздо чаще взывает к чувствам своих читателей, чем к их разуму, проповедует, а не доказывает. "Ударить душу перед Богом" – вот единственное, к чему он стремится. Ни композиционной стройности, ни тени "извития словес", ни привычного в древнерусской учительной литературе "красноглаголания" – ничего, что стесняло бы его непомерно горячее чувство. Он пишет, как говорит, а говорит он всегда без затей, запальчиво: и браня, и лаская.

Тихая, спокойная речь не в природе Аввакума. Сама молитва его часто переходит в крик. Он "кричит воплем" к богу, "кричит" к Богородице. "И до Москвы едучи, по всем городом и по селам, во церквах и на торъгах кричал, проповедан слово Божие". Все его писания – душевный крик "Знаю все ваше злохитрство, собаки... митрополиты, архиепископы, никонияна, воры, прелагатаи, другйя немцы руския" – такой тирадой-криком разражается он в своем "рассуждении" "О внешней мудрости".

Брань, восклицания, мольбы пересыпают его речь. Ни один из писателей русского средневековья не писал столько о своих переживаниях, как Аввакум. Он "тужит", "печалится", "плачет", "боится", "жалеет", "дивится" и т. д. В его речи постоянны замечания о переживаемых им настроениях: "мне горько", "грустно гораздо", "мне жаль"... И сам он, и те, о ком он пишет, то и дело вздыхают и плачут: "плачють миленькие глядя на нас, а мы на них", "умному человеку поглядеть, да лише заплакать на них глядя", "плачючи кинулся мне в карбас", "и все плачют и кланяются". Подробно отмечает Аввакум все внешние проявления чувств: "ноги задрожали", "сердце озябло". Так же подробно описывает он поклоны, жесты, молитвословия: "бьет себя и охает, а сам говорит...", "и он, поклонясь низенько мне, а сам говорит: спаси Бог".

Речь Аввакума глубоко эмоциональна. Он часто употребляет и бранные выражения, и ласкательные, и уменьшительные формы: "дворишко", "кафтанишко", "детки", "батюшко", "миленький", "мучка", "хлебец", "коровки да овечки", "сосудец водицы" и даже "правильца", то есть церковные правила. Он любит называть своих собеседников ласкательными именами и остро чувствует, когда так называют и его самого. Когда "гонители" назвали его "батюшко", Аввакум отметил это с иронией: "Чюдно! давеча был блядин сын, а топерва батюшко!"