Естественно, возникал вопрос о Сталине. 1929 и 1930 годы были началом как-то сразу возникшего культа Сталина. Еще никто не знал, к чему этот культ поведет. Но Сухов очень быстро разгадал бездарность и самого Сталина, и его культа. Захват неограниченной власти он не считал результатом способностей Сталина. Все приемы Сталина, по его мнению, были те же, что и у Ленина. Ленина он считал чрезвычайно ловким и умным захватчиком, быть же вторым после Ленина было совсем нетрудно.

Суждения Александра Петровича о людях были всегда удивительно метки. Несколько раз мы с ним гуляли по соловецким дорогам. Он мне рассказывал о различных типах человеческих характеров и, в частности, о связи характера человека с его телосложением, о теории Кречмера и др. Однажды на прогулке он предложил мне произвести такой опыт: соорудить снежную бабу и посмотреть, как будут реагировать на нее проходящие: если это будет человек пикнического склада – он ее не тронет, если астенического – разрушит. Опыт удался. Но, объяснил мне Александр Петрович, проходили неинтеллигентные люди. На интеллигентах эту зависимость поведения от телосложения наблюдать трудно... Хотя, хотя... Гордон явный пикник... Конечно, я привожу его рассуждения не дословно. Прямая речь в воспоминаниях почти всегда придумана мемуаристами. Заходил к нам в кримкаб и Владимир Сергеевич Муромцев – сын первого председателя Государственной Думы. Очень красивый и представительный человек, но предельно скучный и, как мне казалось, бессодержательный. Им интересовались только из-за отца. Сухова он интересовал и как психологический тип.


Юрий Алексеевич Казарновский
Среди поэтов на Соловках выделялся тогда еще совсем молодой Ю. А Казарновский, которого мы все звали просто Юркой – не только по его молодости, но и по простоте, с которой можно было с ним обращаться. У него не было своего поэтического лица, как, скажем, у Кемецкого-Свешникова. Он был поверхностен, но стихи писал с необычайной, поражающей легкостью и остроумием. В одном из номеров "Соловецких островов" можно найти его пародии на Маяковского, Блока, Северянина, в другом – его шуточные афоризмы. И все это на темы соловецкого быта. У него была неиссякаемая память на стихи. Он знал чуть ли не всего Гумилева, тогдашнего Мандельштама, Белого. Вкус у него был, настоящую поэзию ценил и постоянно стремился поделиться своими поэтическими радостями. Ни тени зависти. Просили его почитать его стихи, а он читал кого-то другого, понравившегося ему. Жил он одно время в Кеми и поссорился там с морским офицером Н. Н. Горским – на романтической почве. Чуть не попал в расстрел осени 1930 года за свою близость с Д. Шипчинским. Некоторые из его пародий были напечатаны в "Огоньке" несколько лет назад, и мне пришлось разъяснять – кому они принадлежат. В виде отклика на мою заметку я получил семь страниц воспоминаний о встречах с ним в 50-х годах в Алма-Ате, когда он стал уже заядлым наркоманом. Он был, кстати, одним из последних, кто видел Мандельштама в лагере в Сучане. Надежда Яковлевна Мандельштам тщетно пыталась извлечь из него хоть какие-то сведения о своем покойном муже: напрасно! Юрий Алексеевич не соображал уже ничего.

А присланные мне воспоминания о нем принадлежат старому математику Глебу Казимировичу Васильеву, и написаны они блестяще. Надеюсь, что он сам когда-нибудь опубликует их. Они касаются встреч с ним в Алма-Ате.


Александр Елеазарович Македонский
Так называла его вдова, с которой я только год назад познакомился. А мы звали его Александр Лазаревич Македонский, или совсем просто – Александр Македонский. Это был удивительный человек. Он рассказывал, что был в черных гусарах у Колчака и этим, а может быть, еще и своей фамилией, вызывавшей к нему сразу же любопытство, был "подхлестнут" на всю жизнь.

Он все время и ощущал себя черным гусаром, носил черные галифе и высокие щегольские сапоги. Постоянно смотрел вниз на свои ноги, но не потому, что любовался начищенными голенищами и отлично сшитыми галифе, а из-за того, что был чрезвычайно близорук и боялся споткнуться. Под конец жизни, как рассказала мне его вдова, он совсем ослеп. Как он мог стать гусаром, непонятно, но это был факт. Он постоянно напевал себе под нос известную в то время песенку "Марш вперед, черные гусары" и этим поднимал себе настроение. В этом он нуждался, ибо был великий пессимист и всегда видел впереди только худшее из возможного.

Впрочем, он писал стихи и этим утешался. Поэзия была его единственным стимулом к жизни, и стихи его были неплохие.

С ним было просто беседовать. Иногда только в середине разговора прорывалось: "А там, чуть подняв занавеску..." или "Лишь пара голубеньких глаз..." Но нить разговора он не терял. Загадочный человек. И почему он попал к Колчаку? Я стеснялся его об этом спросить. Лошадей он любил, по лошадям скучал.


Николай Николаевич Горский
Заходил в кримкаб и красавец Николай Николаевич Горский – бывший морской офицер, работавший на кирпичном заводе. В свое время он учился в Морском корпусе вместе с будущими писателями Колбасьевым и Соболевым. Первого хвалил, второго бранил. За что, точно не помню. Не буду писать, чтобы не усложнять историю советской литературы неточными сведениями, тем более что и сам Николай Николаевич мог ошибаться. По окончании корпуса Николай Николаевич служил на одном из дредноутов – "Петропавловске" или "Севастополе". При наступлении Юденича дредноут Горского стоял на Неве и был отдан приказ стрелять по расположению войск Юденича, но координаты расположения были даны с опозданием. Юденич уже стал отступать, и несколько тяжелых снарядов попали по наступавшим красным. Разумеется, был "открыт" заговор. Часть команды расстреляли, а Горский, не имевший отношения к артиллерии, получил 10 лет. За точность этих сведений не ручаюсь: в лагере не было принято расспрашивать о "делах" друг друга.

Горский был прекрасно воспитан, а старое воспитание заключалось еще и в том, чтобы уметь вести занимательный разговор и хорошо писать письма. То и другое очень помогало Николаю Николаевичу в жизни. Мы все в кримкабе охотно принимали Горского и охотно выслушивали его, особенно по темам, в которых сами не разбирались: он был разносторонне образован, интересовался всем.

На своем кирпичном заводе Горский жил семейной жизнью с какой-то, как он ее называл, "воровочкой". Когда десятилетний срок его подходил к концу, он стал пользоваться большим доверием начальства, как заключенный, которому нет смысла бежать, и ему поручили командовать небольшим суденышком "Пионер". Кстати, его однодельцу Пуаре дали большой буксир "Неву", которым он продолжал управлять уже освободившись, пока его "Нева" не опрокинулась на крутой волне и он не погиб вместе со своей огромной любимой собакой, охранявшей его от команды, состоявшей из уголовников.

На своем "Пионере" Горский часто бывал в Кеми и женился там на сестре жены Юрия Михайловича Айзеншток-Камбулова – вернувшегося в Советский Союз бывшего секретаря Маклакова в Париже. Камбулов – это приставка к его фамилии, когда он женился на Камбуловой, настоящая же его фамилия только Айзеншток. Это был крещеный еврей и, как он уверял, дворянин (единственный случай в своем роде). Он был необыкновенной красоты. Глядя на него казалось – такого не бывает. Слушать его рассказы о его любовных похождениях в Париже было совершенно невозможно из-за их циничности. Впрочем, он не заслуживает подробного рассказа, поэтому возвращаюсь к Горскому. Итак, женившись в Кеми на сестре жены Айзенштока, Горский ушел в рейс и сделал так, что застрял на своем "Пионере" с женой во льдах где-то около Муксалмы – тем самым он увеличил себе отпуск, полагавшийся по лагерным правилам молодоженам. После уже он ходил вокруг Кольского полуострова в Мурманск, и команда уголовников подняла против него бунт: донесли на него, что он хочет увести суденышко в Норвегию. Горский оправдался, что было в тех условиях далеко не просто. Одним словом, поговорить с ним, когда он приходил к нам в кримкаб, было о чем. В дальнейшем я с ним постоянно встречался – и до войны, и после