Наиболее частым посетителем был остроумнейший Михаил Иванович Хачатуров. Михаил Иванович имел счастливую статью за растрату, хотя в моих соловецких записках против его фамилии почему-то написано "Теософ".

В те далекие времена население лагеря делилось на "социально близких" и "каэров" (контрреволюционеров – осужденных по статье 58; слова "контрик" еще не существовало). Преимущество во всем отдавалось "социально близким". Им можно было селиться за пределами монастырских стен, занимать лучшие должности, их даже брали в охрану. Однако лагерное начальство при этом понимало, что ворам и бандитам особенно доверять нельзя: украдут, убьют, обманут, нарушат дисциплину именно они. Поэтому оставалась не очень большая группа лиц, которые фактически жили лучше. Хотя, конечно, во главе всего были случай, блат, специальность. К этой группе заключенных, которым скорее доверяли, чем остальным, принадлежали лица, попавшие в лагерь по служебным статьям (например, раскрытые сексоты, которым предъявлялась статья о разглашении "государственной тайны"), валютчики, растратчики и пр. За растрату и попытку бегства за границу был взят и вечно оживленный, остроумный и ловкий Михаил Иванович Хачатуров. С особым смаком он рассказывал, как он прокутил большие казенные деньги, а потом неудачно попытался перейти из Армении турецкую границу. В те времена еще не было принято прикрывать политические дела уголовными. Эта манера наступила лишь после войны и провозглашения Декларации прав человека, когда нашему правительству во что бы то ни стало надо было снизить процент политических дел и политических заключенных. Поэтому положение Хачатурова в лагере было относительно сносным. Как человек оборотистый и грамотный, он получил какую-то выгодную должность и устроил себе вне Кремля (где-то около бани № 2) крошечную комнатку с печкой и электричеством. Внутри комнатка была вполне благоустроена, но снаружи завалена дровами и всяким хламом. Каждый старался в лагере быть незаметным и не возбуждать, в частности, зависти. Я был у него раза два и каждый раз как бы возвращался у него в нормальную обстановку.

Он часто заходил в кримкаб, оказывая нам различные мелкие услуги, при этом всегда с новостями, шутками, анекдотами. И мы ему были рады. Он был интеллигентен, многоопытен. Усвоил себе лучшие черты армянина от отца и лихого казака от матери.

Хотя срок у Михаила Ивановича был десять лет, его, как имевшего неполитическую статью, вывезли с Соловков году в 29-м или 30-м. О его последующей жизни в лагере на материке я узнал из неопубликованных воспоминаний Николая Васильевича Жилова "Летопись моей жизни". Позволю себе сделать большую выписку (мне дорога о нем каждая мелочь). Автор "Летописи" пишет: "Управление отделением (Беломорско-Балтийского лагеря. – Д. Л.) было развернуто на Выгозере в поселке Май-губа, где были лесопильный завод и опытный заводик строительных стружечных плит, которым ведал зек-инженер Хачатуров (узнаю Михаила Ивановича – с него было достаточно и "заводика". – Д. Л.). Хачатуров по фамилии как будто армянин, по внешнему облику он скорее походил на еврея. Седые, серебряные, гладко причесанные волосы обрамляли высокий благородный лоб. Правильные одухотворенные тонкие черты бритого лица и огромные серые, чуть-чуть навыкате глаза. Он имел вид ученого и чем-то напоминал портреты критика и публициста Н. К. Михайловского. Заводик, который возглавлял Хачатуров, был опытным предприятием. Задачи, которые он решал в примитивных условиях, все еще не решены в широких масштабах. Из стружечных плит завода тут же неподалеку был построен небольшой двухэтажный экспериментальный дом, в котором жил и сам Хачатуров с женой. В то время это был уже не единственный пример, что зеку «разрешалось»". Далее в "Летописи" описываются удобства квартиры Михаила Ивановича. Все так: именно таким – с удобной квартирой, в окружении блата и друзей – я и привык его видеть. Так как мы в кримкабе были совершенно не завистливы, то мы его и любили за жизнерадостность.

У Михаила Ивановича многому можно было поучиться в практической жизни, а главное – умению обходиться с начальством, не теряя собственного достоинства. Со стороны было видно, что он смеется над "начальниками", презирает их.

О Хачатурове запросил меня в 1990 году С. О. Шмидт. Я написал ему примерно то, что я написал выше, и вот неожиданное письмо от дочери Михаила Ивановича Н. М. Пирумовой: "Примите мою искреннюю благодарность за те строки воспоминаний о моем отце – Михаиле Ивановиче Хачатурове, которые сохранила Ваша память. Для меня это первый голос из неизвестного прошлого. В Соловки он попал, очевидно, в 1924 или 1925 году. Мне было около двух лет, и я, конечно, его не помнила. Вернулся в 1933 году, весной. Вновь арестован был в августе 1935 года. По существу на свободе пробыл полтора года. Погиб в лагере Усть-Чибью в 1938 году.

В прошлом революционер, в Соловках он обратился к религиозному мировоззрению. Я помню его рассказы о замечательных мыслителях, которых он встречал там, но имен не знаю. Поэтому фамилии, которые Вы называете, очень важны для меня".


Лада Могилянская
Украинская поэтесса Лидия Михайловна Могилянская, писавшая по-украински и по-русски (по-украински под именем Лада Могиляньска), появилась на Соловках примерно в 1930 году. Была она из Чернигова, из окружения Коцюбинского. В доме последнего собирался кружок молодежи, который, конечно, властям надо было изобразить контрреволюционным заговором. Получила она десять лет, хотя, уверен, интересовалась она только поэзией. Высокая, стройная блондинка, носившая модную тогда прическу "фокстрот" и короткие юбки. Ее содельцы получили меньший срок и остались в основном на материке (в эти годы на Соловки привозили заключенных только с полными сроками, т. е. десятилетними, – больше десятилетнего был только расстрел). Из молодых украинцев на Соловках были художники Петраш и Вовк. Работала Могилянская машинисткой в здании управления СЛОН, то есть там же, где помещался кримкаб. Само управление СЛОН переехало уже в Кемь, но здание еще оставалось за ним. Оживленная, быстрая, остроумная, увлекавшаяся песнями уголовных, она сразу произвела большое впечатление на нашу молодежь. Распространилась "болезнь", которую мы называли "ладоманией". Кое-что из ее русских стихов, кажется, было напечатано в "Соловецких островах". Я запомнил одну из записанных ею песен "Стоит фраер на фасоне" (вероятно, "нафасонен") на мотив "Позабыт, позаброшен".

Песню эту я любил напевать, и кто-то из молодежи поместил заметку в "Соловецком листке": "Сотрудник криминологического кабинета Лихачев пишет повесть «Стоит фраер на фасоне» – из быта воров". Заметка была шуткой. Писать художественную прозу я тогда пытался, но ничего не выходило.


Александр Петрович Сухов
В фойе театра мы иногда собирались на лекции опытных лекторов – Ананова из Тбилиси и Сухова. Лагерное начальство вообще было очень падко на устройство различных лекций – предполагалось этим поддержать миф о том, что в лагере не наказывают, а исправляют. Содержание лекций и количество присутствовавших на них его интересовало меньше. Была необходима отчетность о "воспитательной работе".

Помню содержание лекции Александра Петровича Сухова о внушаемости. В криминологическом кабинете Сухов проверял внушаемость подростков трудколонии. Она была очень высокой, и он связывал это с существовавшим у подростков инстинктом "стайности", или "стадности". Повышенной внушаемостью Александр Петрович объяснял (в завуалированной форме) вызванные инстинктом стадности революционные движения, всякого рода кампании, легкость их проведения в стране, послушание в идеологической сфере и т. п. Помню один из опытов на внушаемость, который он проводил тут же в аудитории. Он предложил присутствующим ударять руками по столу вслед за ним, но только именно после того, как он стукнет, не раньше. Сперва Александр Петрович стучал неравномерно, затем стал стучать через равные промежутки. Мы втянулись в ритм, и, когда он внезапно прекратил хлопать ладонью по столу, многие из нас все же хлопнули – поддались внушению ритма. Меня очень заинтересовала эта попытка Сухова из особенностей человеческой психологии объяснять события истории.