Александр Александрович Бедряга
После освобождения Колосова кримкабом стал заведывать Александр Александрович Бедряга. Он был юрист, но перед своим арестом бросил свою профессию и стал массажистом в Максимилиановской (платной) лечебнице в Ленинграде. Жил он на Озерном переулке, в доме, где жил и Б. Д. Греков. Его мать (фамилию ее забыл – кажется, Чеботарева) сватала (еще до ареста) Александра Александровича за свою воспитанницу. И ждала, что он женится на ней после своего возвращения. Он уклонялся от обещаний, но после больших выпивок на Соловках, до которых он был большой охотник, он обычно бывал в мрачном настроении и говорил: "Женюсь на Лизке". Это означало, что у него болит голова с похмелья. Меня он не очень жаловал, так как я был "непьющий", а для пьющего непьющий всегда живой укор! Питал он любовь только к Володе Раздольскому, так как тот охотно участвовал в его пьянках. Стоили эти выпивки больших денег. Водка привозилась контрабандой. Помню такой эпизод. Было это уже в период отсутствия навигации. Пришли почтарки (лодки, которые можно было тащить по шуге и льду – сравнительно небольшие) и привезли контрабандную водку. Напился Бедряга в 3-й роте. Лежал пластом на своем топчане, кем-то заботливо накрытый. Водку добывал от почтарей и сам начальник нашего островного отделения Петя Головкин – заливистый пьянчужка. Время прибытия почтарей с водкой он знал точно, так как платили ему за провоз сами. Обычно, напившись, "Петя" (так его называли заключенные, прощавшие ему все зверства ради его запоев) устраивал обход, едва держась на ногах, и начинал искать пьяниц по ротам, сажать в карцер всех пьяных. А попасть в карцер на Соловках было почти гибелью. Надо было обладать огромным здоровьем, чтобы сидеть весь день "на жердочке" (так назывались карцерные узкие скамьи без спинок и притом высокие ноги – не доставали до полу).

Итак, напившись, Головкин ринулся в 3-ю роту, где были "состоятельные", т. е. имевшие средства покупать водку. При входе начальника в роту двери в камеры открывались, дежурный кричал: "Встать, смирно!", и все должны были стоять руки по швам. Команда была подана, а Бедряга лежит! Петя Головкин спрашивает дежурного: "А это кто?" – "Больной-с", – отвечает дежурный подобострастно. Решив, что "больной" от него не уйдет, а другие пьяные успеют спрятаться, Головкин бросился по другим камерам, а за это время Володя Раздольский и я выволокли "мертвое тело" Бедряги, протащили через всю площадь перед Преображенским собором и положили в 7-ой роте. Осмотрев все камеры на двух этажах, Петя вернулся в ту, где лежал Бедряга, и не нашел его. "Куда делся?" – "Не могу знать", – отвечал дежурный, и действительно, откуда ему было знать, раз обход он делал вместе с самим Головкиным. Увидев, что его обманули, Головкин взревел и понесся ловить "мертвое тело". Прежде всего пришел в 7-ю роту – роту артистов и музыкантов Солтеатра. Командовал ею эстонский офицер Александр Адольфович Кунст (один из каламбуров адмчасти, где командовали всем веселые белогвардейцы, заключался в том, чтобы давать назначения в соответствии с фамилией). Кунст был хороший товарищ и смелый. Ворвавшись в 7-ю роту, Петя Головкин накинулся на Кунста: "У тебя в роте бардак, пьянки!" Кунст знал, что возражать Головкину, да еще пьяному, никак нельзя, и он, щелкнув каблуками, лихо отрапортовал: "Так точно, гражданин начальник (называть начальника "товарищ" заключенным строго запрещалось), в роте бардак все в порядке!" Пьяный Головкин очумело посмотрел на Кунста, он чувствовал, что перестал соображать, и сказал: "Все в порядке, говоришь? А ну, пройдись по одной половице" (это был его любимый способ выявления пьяных). Кунст был трезв и быстро прошелся по одной половице. Петя Головкин ринулся по камерам (команда "смирно" была дана, двери открыты) и вот в первой же камере нашел лежащего Бедрягу. Мы не успели его даже прикрыть шинелью. Бедрягу водворили в карцер, и начались его допросы – "где взял водку, кто перетащил". Били при всех заключенных в карцере, но Бедряга не сдался. После этого урки на Соловках прониклись великим уважением к Бедряге, да и к кримкабу, и не опасаясь рассказывали нам о своей жизни; эти рассказы я записывал и через записи научился владеть письменной речью (из-за холода мы в школе сочинений не писали). Бедрягу выручили врачи, определившие его из карцера в больницу с каким-то якобы острым заболеванием. Но в целом, надо сказать, начальство с великим "пониманием" относилось к пьяницам и прощало им такие проступки, за которые трезвым грозил бы в лагере расстрел. Тому же Бедряге были прощены и не такие проступки. Однажды он в подпитии надел пожарную каску, все пожарное обмундирование, взял в руки пожарный топорик, надел на грудь электрический фонарик (все это он достал потому, что в пожарной команде были тоже любители выпивок) и вошел во время представления в переполненный Солтеатр и зычно возгласил: "Пожар!" Началась паника, но, к счастью, никто не погиб. Дело замяли: начальство хохотало. В другой раз он подобрался к "царскому колоколу", висевшему в низкой колоколенке в саду перед Преображенским собором, и ударил в него довольно громко. Дело и на сей раз замяли: начальство хохотало. О пьяных проделках Бедряги можно было бы рассказывать без конца. Жили мы при нем вольно. "Загонять туфту" и изображать, что наш кримкаб занят серьезным делом, он умел. Его все любили. Умел он и пошутить, хотя человек он был далеко не умный. Однако грустно, что после Колосова мы уже серьезным делом не занимались.

После своего освобождения Бедряга не смог устроиться на работу. Нигде его не брали. Поехал в Дмитровлаг под Москву, и там его устроил к себе домработником Дмитрий Павлович Калистов. В милиции немало удивлялись, и Бедрягу хотели признать тунеядцем, но у него был договор с Калистовым, который обычно заключали с домработницами, и Калистов его отстоял: "Разве в нашем прогрессивном трудовом законодательстве сказано, что домработница может быть только женщина?" Придраться не смогли, и Бедряга продолжал пить, имея легальное местожительство и "положение". В конце концов он повесился в сарае у Калистова. Десятки раз он повторял: "Женюсь на Лизке", но так и не женился. А мать его, верно, знала, за кого сватает, и "Лизка", может быть, его бы и спасла.

Как сейчас помню его. У него была узкая и еще сужающаяся кверху лысеющая голова, усики, красивые лукавые глаза, маленький рот и вечная готовность на лице превратить любой разговор в шутку. Ходил он в темной толстовке и высоких сапогах. Научился, как "папашка" Колосов, читая беллетристику, держать в руке карандаш, готовый в любую секунду предстать перед внезапно появившимся начальством в позе пишущего докладную записку.

А что стало с помощником начальника Соллагеря Петей Головкиным? Он был переведен в Кемь, еще когда я был на острове. В Кемь из Соловков была переведена и лагерная многотиражка. Однажды в одном из номеров многотиражки, попавшем на Соловки, заключенные прочли статью П. Головкина о вреде пьянства. Это был шедевр газетного искусства. Весь остров катался со смеху. Головкин писал, что пьяный человек шатается, делает неверные движения, падает и может сломать ногу или руку, плохо работает, на следующий день у него болит голова и пр. Приказав написать Головкину такую статью, высшее лагерное начальство решило, что после этого ему будет стыдно пить. А писал эту статью, конечно, не полуграмотный "Петя", а кто-либо из остряков заключенных.


Михаил Иванович Хачатуров
В камерах мы только спали, пили кипяток и были заняты своими делами. Свет тушили рано. Переходы из роты в роту и из камеры в камеру были запрещены, так что продолжительное общение было возможно только в здании Управления лагерей на пристани. Больше всего интеллигентных людей, конечно, привлекал криминологический кабинет. Однако нельзя представлять себе наш кабинет как центр только серьезных бесед. Иногда, когда не было срочной работы, он был своеобразной гостиной. Здесь были такие отличные говоруны, как А. А. Мейер, А. Н. Колосов, А. П. Сухов, Ю. Н. Данзас, заходили все молодые поэты, приезжали с Анзера по делам Д. Янчевецкий (корреспондент светской жизни Парижа в петербургских газетах), художник П. Ф. Смотрицкий, заходили скульптор Амосов, В. Ю. Короленко – всех не перечислишь. В своих воспоминаниях Н. П. Анциферов пишет, что он в Кеми мечтал попасть на остров, чтобы работать в кримкабе.