Юлия Николаевна Данзас
Прямой противоположностью Александру Александровичу Мейеру была работавшая напротив него за огромным столом, сплошь заваленным газетами, из которых она делала вырезки для начальства, статс-фрейлина императрицы Александры Федоровны и доктор Сорбонны Юлия Николаевна Данзас, арестованная еще в ноябре 1923 года и проведшая до Соловков пять лет в тюрьмах Сибири.

Довольно подробно жизнь Ю. Н. Данзас с ее слов описана в книге дьякона Василия ЧСВ (аббревиатура мне непонятная) "Леонид Федоров. Жизнь и деятельность" (Рим, 1966). Она родилась в 1879 году в Афинах. Была правнучкой французского эмигранта Карла Данзаса. Второй сын Карла Данзаса Константин был секундантом Пушкина. Мать Юлии Николаевны, в девичестве Аргиропуло, была из древнего византийского рода, происходившего по прямой линии от императора Романа Аргира (XI век), женившегося на последней представительнице Македонской династии – императрице Зое. Блестяще образованная, она стала автором нескольких книг, доктором Сорбонны. Прекрасно ездила на лошади. Подолгу живала за границей, чтобы не быть вынужденной исполнять свои обязанности статс-фрейлины, которые ей были неприятны ввиду царившей при дворе атмосферы: спириты, Митьки Гугнивые, Машки Странницы, а главное – Распутин.

Писать о Ю. Н. Данзас как-то особенно трудно. Она была сложным человеком, и не в том смысле, который вкладывается в это понятие сейчас (т. е. не очень хороший), а в смысле буквальном: ее душевная жизнь была под покровом нескольких культурных наслоений. С одной стороны, аристократическое происхождение и положение статс-фрейлины императрицы Александры Федоровны. С другой – автор исследований по религиозным вопросам. Постоянно взыскующий истины, мятущийся религиозный мыслитель – и нетерпимая католичка, как бы познавшая всю истину в беседах с православными или с католиками других направлений, готовая даже на Соловках с некоторым высокомерием относиться к страданиям многочисленного православного духовенства и писать в лагерной прессе о существовании инквизиции в Православной Церкви и тем фактически помогать антирелигиозной религиозной пропаганде. С одной стороны, человек изысканно воспитанный, с другой – постоянно вступавшая в конфликты с соседями и одновременно находившая общий язык с Горьким. Еще и еще! Русская, патриотка, во время Первой мировой войны поступившая в уральские казаки и сидевшая в окопах, и – как-то внезапно ощутившая себя потомком французского эмигранта и своими антирусскими высказываниями в Риме впоследствии (в конце 30-х – начале 40-х годов) на своей лекции в "Руссикуме" возбудившая негодование самого Вячеслава Иванова. В целом Данзас была очень рационалистична, а потому плохо разбиралась в людях. Однако своим родовым (вернее родовитым) чутьем угадывала в поведении людей очень интересные стороны.

В лагере я помню ее немощной пожилой женщиной, ходившей на работу с посохом в черном деревенского покроя полушубке. Но в январе 1933 года после своего освобождения, живя в Ленинграде в ожидании выезда в Германию к брату (как это случилось, я расскажу позже), она легко поднялась на пятый этаж ко мне и моим родителям – я тоже был уже освобожден, – модно одетая, в шляпке чуть набекрень, которую, видимо, тщательно выбирала. То старуха, то относительно молодая женщина с ярко-голубыми глазами. Так было и впоследствии за границей: то полумонашенка в монастыре, то мадмуазель, занимавшаяся научной и журналистской работой, написавшая после Соловков три книги: две на французском языке о "советской каторге" – "Bagne rouge. Souvenirs d'une prisonime au pays des Soviets", "L'itinmaire religieux de la conscience russe" (обе без обозначения года), одну на русском – "Католическое Богопознание и марксистское безбожие" (Рим, 1941). Кроме того, ею были написаны большие воспоминания о своем "духовном пути к Богу", а среди множества статей – одна о духовной жизни русской молодежи. Работая в Соловецком музее (перед тем как стала работать в криминологическом кабинете), она пользовалась услугами очень честного молодого человека, бывшего бойскаута Димы Шипчинского, которого в своих воспоминаниях почему-то назвала типичным "комсомольцем", которым он никогда не был и не мог быть по своим нескрываемым убеждениям. Кстати, Дима Шипчинский (Данзас называет его "Шепчиневским") устраивал с большим риском для себя свидания Данзас с католическими деятелями, а затем героически кончил жизнь, разделив участь со своим старшим другом, сошедшим с ума, – И. С. Кожевниковым (как – об этом я расскажу дальше).

На Соловках за работой над газетами она постоянно тихонько напевала себе под нос католические молитвы, но при этом не выпускала изо рта самокрутку, вставленную в длинный мундштук. Курила ли она арестантскую махорку или иностранный табак из какой-либо посылки – Бог весть. Она все могла, все стоически переносила. Никто не ведает – сколько она знала, сколько помнила интересных людей, но живого непосредственного обаяния, столь необходимого для общения с молодежью на Соловках, у нее не было. И в этом она тоже была прямой противоположностью А. А. Мейеру. Я пишу это не для того, чтобы одну унизить, а другого восхвалить. Это мое противопоставление двух душевных складов не имеет оценочного характера. Железный, но замкнутый характер Данзас по-своему вызывал восхищение. Ее впоследствии осуждали многие, отрицательный отзыв о ней принадлежит, кстати, и Бердяеву, однако преданность католической вере, с помощью которой она пыталась осветить всю русскую историю, начиная с киевского князя Владимира I Святославовича, которого она считала верным Риму, по-своему достойна уважения.

Ю. Н. Данзас много писала, писала и по освобождении из "советского плена", но на Соловках не имела большого влияния на молодежь.

Ее жизненный путь к католицизму записан с ее слов, как я уже сказал, в книге дьакона Василия ЧСВ "Леонид Федоров. Жизнь и деятельность", которая в значительной мере освобождает меня от необходимости особо останавливаться на ее интереснейшей биографии. Скажу только, что в подробных сведениях о себе она почему-то опустила, что в Первой мировой войне одно время служила, как я уже сказал, на передовых позициях в полку уральских казаков. Почему казаков, и к тому же именно уральских? Юлия Николаевна объясняла это так: в кавалерии она хотела служить, так как отлично ездила верхом, а у уральских – потому что они были старообрядцами и отличались строгостью нравов. Ей простили то, что она не могла управляться с пикой (она была для нее слишком тяжелой), но шашкой она, по ее словам, овладела хорошо, даже сдала экзамен. При Временном правительстве ее уговаривали взять на себя командование женским "батальоном смерти". Она отказалась, и затем уже это командование было поручено Бочкаревой. Мне непонятно – почему в ее воспоминаниях нет ничего о дворе и об императорской фамилии. Но в той же книге католика дьякона Василия сообщается, что она собиралась писать роман о государыне Александре Федоровне. Жаль, что она берегла интереснейший материал для романа, потому что беллетрист Юлия Николаевна была слабый. Это видно по ее повести "Соловецкий Абеляр", помещенной в журнале "Соловецкие острова" под ее обычным псевдонимом "Юрий Николаев". К тому же беллетристическая форма всегда находится в разладе с достоверностью. Знала же Юлия Николаевна двор очень хорошо и много рассказывала о жизни Государя и Государыни (в Петербурге так принято было называть императора и императрицу).

Из рассказов Данзас о семье Государя мне вспоминаются три, как наиболее важные. Первый касается "Кровавого воскресенья" 1905 года. Мне никогда не встречалось упоминания о том, что при дворе после случившейся трагедии был объявлен траур и никакие балы и широкие приемы не устраивались. Более известно, что Государь с семьей 9 января находились не в Зимнем, а в Александровском дворце в Царском Селе и поэтому непосредственной вины за гибель людей не несут. Второй эпизод с ее слов весьма характерен. В начале войны 1914 года был повешен как шпион полковник Мясоедов, начальник пограничной службы близ Восточной Пруссии, к которому после охоты заезжал (или только однажды заехал) обедать Вильгельм II. Государь достоверно знал, что Мясоедов не был ни шпионом, ни просто предателем, но под давлением общественного мнения, обвинявшего Государыню в симпатиях к немцам, из трусости подтвердил смертный приговор суда. Государь очень мучился этим и все дальнейшие несчастья считал Божьим наказанием за свое малодушие. И, наконец, Юлия Николаевна много рассказывала об ужасных переживаниях Государыни, боявшейся покушений при любом выезде Государя из дворца.