Что означает первая же фраза Евангелия от Иоанна: "В начале было Слово"? И почему Фауст, переводя три первые слова заменяет "Слово" "Делом" ("...im Anfang war die That!"). Мои собственные размышления на этот счет явились как бы продолжением тех, что вызвали во мне чтения книги Н. О. Лосского "Мир как органическое целое". С помощью Лосского, а на Соловках – Мейера я пришел для себя к мысли, что "Общее" всегда предшествует "Частному", "Идея" ("Слово") предваряет всякое ее воплощение. Отсюда я пришел к вере в первоначальность Разума и Слова. И отсюда же пришел к мысли, с которой через шестьдесят лет, в 1989 году, выступил в Гамбургском национальном обществе относительно необходимости положить в основу экологии как науки идею предшествования целого части. Экология как наука, с моей точки зрения, должна прежде всего изучать всю взаимосвязанность решительно всего в мире. Мир как целое и мир как Слово, как идею, Логос. Эта задача грандиозна, но она достойна нашего времени. Только на основе данных о цельности мира можно решиться на его "исправление" или на внесение в мир тех или иных коррективов. Мир как Слово! Слово – Логос – как нечто, предшествующее всякому Бытию. Ответственность человека за разрушение сложившихся в мире взаимосвязей – материальных и духовных! Отсюда же и взгляд (я пришел к нему уже в дни блокады Ленинграда) о цельности и взаимосвязанности в высокой мере, стилистической, культуры: мысль, положенная мною впоследствии в основу моей концепции Предвозрождения на Руси и книги "Поэзия садов", где стили в садово-парковом искусстве отождествляются мною со стилями культуры (готика, ренессанс, барокко, маньеризм, классицизм, романтизм, реализм и пр.).

В пределах сходных идей развивались и мои литературоведческие взгляды, понимание действительности и понимание человеческой культуры. Восприятие мира формируется всю жизнь, и характер его отчетливо сказывается как в научной методологии, так и в "научном поведении" (последнее – особое понятие, требующее особого же разъяснения).

Если Слово является началом дела, обобщением, то в ложном слове, слове-штампе заключена величайшая опасность, которой постоянно пользуется дьявол.

Мефистофель говорит:
"Дай людям лишь слова – не станут проверять,
Какая мысль в них может заключаться".
("Gewöhnlich glaubt der Mensch, wenn er nur Worte hört,
Es musse sich dabai doch auch was denken lassen ")

Одной из тем разговоров с Мейером, которую я могу вспомнить, был миф, создаваемый в наше время. Тему эту Мейер поднял в своей лекции "О праве на миф" еще в 1918 году. Естественно, что спустя 11 лет тема разрослась необычайно. Искать мифы и исследовать миф на наших "заседаниях" было необычайно интересно. Я, кстати, тогда же, имея в виду и учение Мейера о слове, написал шуточную "Феноменологию вопроса". Применив к слову "вопрос" все основные идиоматические сочетания, с которыми связывается это понятие, я получил своеобразную "жизнь вопроса": "К вопросу подходят. Вопрос встает, вырастает, выступает, выявляется, выясняется, выдвигается, выпячивается, сам из себя выпирает, вынашивается, замётывается, увязывается, вытанцовывается. Когда вопрос сцементирован и выкристаллизован, он констатируется в наличности, происходит его стержнизация. Вопрос берется, кладется в основу, ставится на рельсы, и ему дается надлежащее направление. Он продвигается в жизнь, идет самотеком, прорабатывается, продумывается, соизмеряется, срабатывается, углубляется, развертывается, разворачивается, выравнивается, согласуется в общем и целом, увязывается, раздраконивается, дискутируется, диспутируется, стерилизуется, осмысливается как таковой, осознается постольку поскольку, решается во всесоюзном масштабе, принимается целиком и полностью, разрешается на все сто, зачитывается, формулируется, фиксируется, протоколируется, голосуется, ставится на повестку дня, единогласно решается, заслушивается, затем ревизуется, ставится на острие, во главу угла, поворачивается острым концом, дезавуируется, осложняется, набухает, разбухает, разветвляется, усложняется, отпочковывается, расчленяется, начинает чувствоваться несговоренность, несработанность и неувязка вопроса с сегодняшним днем. Вопрос выходит боком, срывается. Вопрос пробуют будировать, активизировать, вентилировать,, но в конце концов вопрос упирается в другой вопрос, отклоняется, стушевывается, изживается, отпадает, отмирает, игнорируется, аннулируется всерьез и надолго, окончательно ликвидируется и вытравливается. Вопрос исперчен". Именно так и в таком порядке "Феноменология вопроса" записана мною в сохранившейся у меня соловецкой общей тетради. Я подбирал идиоматические выражения довольно долго. Последнее выражение "вопрос исперчен" (вместо "исчерпан") очень часто употреблялось тогда в виде шуточного канцеляризма. Вокруг этой "феноменологии вопроса" было, как кажется, много разговоров в кримкабе, так как "жизнь вопроса" в какой-то мере отражала бюрократическую действительность того времени: каждое настоящее дело превращалось в "вопрос" и в конце концов разрешалось бессмысленной и пошловатой пустотой: вопрос оказывался "исперчен".

Уже в двадцатые годы власть "словесных формул", мифология языка стала занимать все большее место в советской действительности. "Власть слов" становилась самым тяжким проявлением "духовной неволи". В нашем "кримкабовском" кружке обсуждение вопросов языка и языковой культуры становилось одной из самых важных тем.

Создал я тогда и "тесты" на "чувство русского языка". Для "первой категории" (низшей) я предлагал различать два слова в письменной и устной речи: "кушать" и "есть", "супруга" и "жена". Для второй (высшей) – "разница" и "различие", а также употребление выражения "большое спасибо" (т. е. "большое «Спаси Бог»"). Было что-то и еще в придуманных мною тестах на интеллигентность речи, но я уже точно не помню.

Когда было приказано не носить длинных волос, остригли и Александра Александровича Мейера. Он очень стеснялся своего вида. Когда Ксении Анатолиевны Половцевой не было поблизости, он не мог справиться со своими кастрюльками, сварить похлебку, хотя имел еды больше нас, так как преподавал латинский жене одного из начальников лагеря, Головкина (очевидно, она училась на медика), читал ей стихи Кемецкого и наивно был в восторге от ее душевных качеств. Отчасти под влиянием этих встреч с Головкиной у Александра Александровича создалось мнение, что можно исправить лагерь путем убеждения: "все скверное от организации, а не от людей". Эти взгляды Мейера служили предметом споров в кримкабе, и я очень жалею, что не записал их точно и подробно: многое в них осталось актуальным и по сей день.

В процессе обсуждения позиции А. А. Мейера были определены три основания того кошмара, который был создан в лагере и который грозил распространиться на всю страну: злобная идеология, злобное ее осуществление и злобные люди, проводившие все это в жизнь. Мейер настаивал на том, что основная причина в организации, а правда есть и в стремлении к социализму, и в людях, вынужденных осуществлять дурными методами в какой-то мере добрые идеи. Мы настаивали, что люди испорчены дурными представлениями, внушенными им злобной идеологией, а организация лагерей – прямое следствие агрессивной идеологической схемы.
Взгляды Мейера отчасти отразились в его статье "Ритм в труде", напечатанной в журнале "Соловецкие острова" и вызвавшей много споров, о чем я уже упоминал.