Слава А. А. Мейера была велика в Петрограде. Вместе с Д. С. Мережковским, 3. Н. Гиппиус, Н. А. Бердяевым и А. А. Блоком он был активным членом Петербургского религиозно-философского общества. С первыми двумя он был дружен и во многом единомыслен. Был он участником Всероссийского собора, избравшего патриарха Тихона в 1918 году. Вместе с А. Блоком, Андреем Белым и другими он был членом-учредителем Вольной философской ассоциации (Вольфилы), а затем главой самого престижного в Петрограде–Ленинграде духовного кружка интеллигенции, называвшей себя "вторничанами", потому что заседания кружка происходили по вторникам. Впоследствии эти заседания были перенесены на воскресенье, и кружок получил название "Воскресение" (впрочем, следователь, известный организатор "академических дел" Стромин заявил на основании этого названия, что цель кружка была в "воскресении старой России").

Еще до ареста я много слышал о кружке А. А. Мейера от И. М. Андреевского. Собирались мейеровцы на Малом проспекте Петроградской стороны около Спасской в деревянном доме (сейчас его уже нет) и в других местах. Вход к Мейеру был свободный. Постоянными участниками кружка были вначале (до своего отъезда) Мережковские, Ксения Анатолиевна Половцева, литературовед Л. В. Пумпянский, художник П. Ф. Смотрицкий, востоковед Н. В. Пигулевская и ее муж, физиолог Л. А. Орбели (будущий академик), пианистка М. В. Юдина, художник Л. А. Бруни, педагог И. М. Андреевский, религиозный мыслитель Г. П. Федотов и многие другие. Кстати, многие из идей Федотова родились именно в кружке Мейера. Наш "Хельфернак" посещался мейеровцами и наоборот. Поэтому многие из возникавших в "Хельфернаке" дискуссий были продолжением споров в "Воскресении". Доступ на заседания "Воскресения" был открытый, входные двери в часы заседаний не запирались, но по молодости лет я стеснялся туда ходить, так как меня смущал церемониал, принятый у Мейера. Заседания начинались общей молитвой и после докладов (обычно коротких) полагалось высказываться по кругу всем – хотя бы коротко (согласен – не согласен). Заседания "Воскресения" подробно описаны Н. П. Анциферовым: "Три главы из Воспоминаний" (издание зарубежное). А также в биографии Г. П. Федотова, предваряющей первый том его сочинений (Париж, YMKA press).

Для меня разговоры с Мейером в кримкабе и всей окружавшей его соловецкой интеллигенцией были вторым (но первым по значению) университетом. Сколько я узнал, к какому высокому мышлению я приобщился! В кримкаб приходил Владимир Юльянович Короленко, целовал дамам ручки В. Грузовой и Ю. Н. Данзас. Приходил Г. М. Осоргин (но редко), приходил М. И. Хачатуров, в разговор включался А. П. Сухов, И. М. Андреевский, скульптор Амосов и наша кримкабовская молодежь: В. С. Раздольский, А. А. Пешковский, Ю. Казарновский, А. Панкратов, Л. М. Могилянская. Если бы можно было все записать, какие великолепные беседы, дискуссии, просто споры, рассказы, рассуждения были бы сохранены для русской культуры! Была ли это своеобразная "Башня" Вячеслава Иванова? Пожалуй, даже значительнее, так как и длилось все дольше, и велись наши разговоры ежедневно под благословенным покровительством нашего начальника Колосова, державшего карандаш у уха и готового в любой момент прикрыть от начальства наше "безделие", а вместе с тем и заставить всех нас делать благое дело спасения детей – "вшивок", "шпаны", "занюханных", "социально близких" и бесконечно несчастных "колонистов" (подростков, живших в детской колонии, потом переименованной в трудколонию).

Многое вспомнилось мне из тех далеких разговоров с Мейером, после того как несколько лет назад я получил из Парижа его книгу "Философские сочинения" (Париж, 1982). Последние материалы этой книги связаны с его размышлениями на Соловках.

А. А. Мейер был человек русской разговорной культуры. Он принадлежал к тем, чьи взгляды формировались в бесконечных русских разговорах. В кримкабе у него были сильные собеседники (Данзас, Гордон, Сухов, Андреевский, Смотрицкий и др.), но не было ему равных. Важно, однако, что была молодежь, которую он мог учить, читая своего рода лекции. В устной его речи многое было лучше, интереснее и глубже, чем на письме. Говорил он живее, чем писал. Для того чтобы хорошо писать, нужна смелость.

Удивительное было свойство Мейера: решительно на все в общественной жизни откликаться философскими размышлениями. Он был интересен каждому, потому что и интересовался всеми. Очень много читал лекций и докладов в самой разнообразной обстановке. В царское время, как участник революционного движения, он постоянно жил в ссылках, и вокруг него всегда появлялись какие-нибудь кружки. Он читал лекции и в рабочих университетах, и на Высших вольных курсах Лесгафта. Постоянно занимался изучением языков. Свободно читал на греческом и латинском; немецкий был для него родным, домашним языком (его дед был выходцем из немецкой части Швейцарии). Читал он сложнейшие философские сочинения фактически на всех европейских языках. В ссылке уже в 30-х годах он делал, по словам его дочери, для А. Ф. Лосева переводы философских сочинений с греческого.

Его исключительная образованность позволила ему быть одним из самых современных философов, работы которого о слове, аллегории, мифе кажутся написанными сегодня. Во всяком случае его "Философские сочинения", вышедшие в Париже в 1982 году, более чем через три десятилетия по их написании, производят впечатление написанных как бы после работ Леви Стросса, К. Юнга, Б. Малиновского и А. Ф. Лосева – настолько они предвосхитили их идеи.

Его первая книга "Религия и культура", в которой он заявил о себе как о "мистическом анархисте", увидела свет в 1909 году, но затем он все более приближался к православному восприятию мира, и это сблизило его с Г. П. Федотовым – одним из активнейших членов Мейеровского кружка.

На Соловках начаты были Мейером две работы – "Три истока" и "Фауст. (Размышления при чтении "Фауста" Гете)", посвященные проблемам мифа и слова.

Написал он и небольшую заметку "Принудительный труд как метод перевоспитания" (журнал "Соловецкие острова". 1929. № 3–4), вызвавшую раздражение у его содельцев, находившихся в лагере на материке. Было объявлено, что А. А. Мейер "изменил принципу свободы". Успел он, кажется, написать и работу о ритме в труде (отражение его опыта преподавания философии движения на Высших вольных курсах Лесгафта).

"Фауста" Мейер перечитывал по имевшемуся на Соловках переводу Холодковского, но многое из него помнил наизусть по-немецки: это было его любимое произведение. Все свои идеи он обсуждал с молодым философом примерно моего возраста из Ростова-на-Дону – Владимиром Сергеевичем Раздольским, с которым мы жили в одной камере и увлеченность которого философскими размышлениями меня всегда поражала. Был у нас под рукой и "живой книжный шкаф" – так мы звали Гавриила Осиповича Гордона, о необыкновенной памяти которого я еще расскажу.

Кримкаб представлял собой на Соловках своеобразное продолжение кружка "Воскресение" с той только разницей, что "заседания" шли каждый день.

Одной из самых важных тем наших разговоров была тема "мифа" и другая, связанная с ней, – "слова". Обе эти темы отражены в книге А. А. Мейера "Философские сочинения".

Могу сказать, что размышления Мейера помогли мне в дальнейшем формировании моего мировоззрения.