Д. С. Лихачев

БЕСЕДЫ ПРЕЖНИХ ЛЕТ

(Из воспоминаний об интеллигенции 1920–1930-х годов)

Мои воспоминания прежде всего о людях, меня окружавших, об умственной жизни 1920-х – начала 1930-х годов в той степени, в какой эта жизнь была мне тогда доступна. Мне хотелось бы рассказать о том, чем жила думающая русская молодежь в эти годы, – конечно, через узкую "щель" моего личного опыта. Я не вел записок, кроме тех, которые были сделаны на Соловках и сразу по возвращении в Ленинград. Помню далеко не все и не могу уже сейчас точно восстановить отдельные детали и подробности. Но что помню – то помню, о том и попытаюсь рассказать.

Моя молодость пришлась на удивительное время. Оно уже уходило, а молодость только начиналась. Волею судеб мне посчастливилось застать его конец. Сегодня русская культура Серебряного века предстает для нас в основном своими вершинами: выдающимися философами, последовавшими чередой за Владимиром Соловьевым, удивительными художниками "Мира искусства" и русского авангарда, знаменитыми "Дягилевскими сезонами" русского балета, гениальной поэзией и прозой, великой музыкой, уникальным театром. (Для ученых Серебряный век – это еще расцвет русской филологии, и особенно востоковедения, пронизанного идеей равной ценности всех культур человечества.) А для тех, кто застал это время и хотя бы недолго жил в нем, Серебряный век представал прежде всего не своими гениями и творениями, а особым настроением самой жизни, удивительным воздухом общения, особым переживанием культуры, какой-то неповторимой разговорностью быта.

Русская культура Серебряного века (век этот, впрочем, длился всего четверть столетия) рождалась и жила в беседах – откровенных, свободных, творческих. В этом она наследовала знаменитые "русские разговоры" – характерную и очень плодотворную (что бы о ней подчас ни говорили) черту русской интеллектуальной жизни второй половины XIX века. Жила в разговорах и спорах, в которых подчас рождались целые философские концепции и в которых по каким-то особым законам духа должны были участвовать не меньше трех собеседников. Беседуя, каждый формулировал, оттачивал мысль, прокладывал путь новым мыслям. Человек как бы очищал душу (а не просто "выговаривался"), и в ней рождались новые мысли и откровения.

Тогда достаточно было найти какое-нибудь помещение для встречи – домашний кабинет преподавателя, классную комнату в школе, зал Тенишевского училища, чтобы сразу назначить лекцию, доклад, открыть дискуссию. Если обсуждаемая тема вырастала в серию выступлений, растягивалась на несколько заседаний – тут же появлялась потребность окрестить себя обществом, кружком, даже академией и завести книгу протоколов (что свидетельствовало о пафосе серьезности, а отнюдь не о бюрократизме). Полная свобода в этих диспутах была условием их плодотворности. Поэтому отнюдь не случайно с 1928 года, с установлением сталинской диктатуры над умами и душами, начались гонения именно на кружки интеллигенции, на их встречи и на их беседы. Власти правильно рассчитали, что для установления "единой" и "правильной" идеологии необходимо прекратить деятельность кружков, собраний интеллигенции, какой бы характер эти кружки и собрания ни имели. В конце 20-х годов началась охота на кружки и общества.

Пока в стране оставались мыслящие люди – люди, обладавшие своей индивидуальностью, умственная жизнь в ней не прекращалась – ни в тюрьмах и лагерях, ни на воле. Чуть-чуть захватив в своей молодости людей Серебряного века русской культуры, я навсегда запомнил их силу, мужество и способность сопротивляться процессам разложения в обществе.

 

Александр Александрович Мейер
Весной 1929 года на Соловках появились Александр Александрович Мейер и Ксения Анатолиевна Половцева. У А. А. Мейера был десятилетний срок – самый высокий по тем временам, но которым "милостиво" заменили ему приговор к расстрелу, учтя его "революционное прошлое" (тогда это еще учитывалось). В каком месяце они оба появились, я уже не помню. Он - в 13-ой, карантинной роте, а она – в женбараке. Не помню, кто из нас тогда выручал Мейера из карантина. Занимались "выручкой" в кримкабе мы двое: я и Володя Раздольский, как самые молодые. У обоих были пропуска в карантин, чтобы собирать подростков и устраивать их в Трудколонию. Мы ходили к вновь прибывшим с этапами и старались вызволить оттуда не только подростков, но и всех "стоящих людей". Надо было узнать, кто прибыл, и получить для них требования на какую-либо легкую работу в пределах Кремля, где условия были значительно лучше. Сделать это было непросто, и удача не так часто нас сопровождала. Тех, кого выручал я, – помню. Среди прочих я получил от Николая Николаевича Виноградова направление на работу в Музей для Михаила Дмитриевича Приселкова. Но, к моему удивлению, Приселков отказался работать в Музее: "Я попал за занятия историей и больше ею заниматься не буду". Тогда я получил требование на него от владыки Виктора Островидова, работавшего в сельхозе бухгалтером. Приселков стал счетоводом. Мейера выручал, очевидно, Володя Раздольский, и требование на него дал Колосов – прямо в криминологический кабинет. Кто-то определил Ксению Анатолиевну Половцеву в какое-то учреждение в том же здании Управления СЛОН на пристани, где размещался и кримкаб. Это дало ей возможность ежедневно наведываться к Александру Александровичу и приносить ему обед в каких-то маленьких кастрюлечках, а также принимать участие в удивительных обсуждениях различных философских проблем – обсуждениях, которые сразу же начались с появлением Мейера. Это был необыкновенный человек. Он не уставал мыслить в любых условиях, все стремился осмыслить философски и по-возможности писать – и в царских ссылках и тюрьмах, и во всех новых "несвободах", куда бросало его время "Великой Октябрьской". Но прежде всего расскажу о том, кто такой был для всех нас А. А. Мейер.

В криминологическом кабинете (в помещении УСЛОНа, в здании бывшей монастырской гостиницы на пристани против Кремля) я работал с Мейером больше года. Кабинет помещался на третьем этаже в большой комнате. Если войти в здание со стороны острова, то надо подняться на третий этаж и пойти налево. Здесь перед туалетом находилась большая комната в три окна, выходившие на площадь перед УСЛОНом.

Для меня Мейер казался стариком, хотя было ему всего 55 лет. Худой, изможденный, очень нервный, подвижный, как бы преодолевающий внутреннюю усталость. Высокие сапоги, которые были ему явно велики (с "запасом" на теплые портянки), темная толстовка, длинное лицо, жидкая борода и длинные волосы (пока его, как и всех нас, не остригли) и очень живые глаза. Таким запомнился он мне на всю жизнь.

В нашем трехоконном кримкабе ему дали лучшее место за столом у левого окна. У крайнего окна напротив помещался длинный стол Юлии Николаевны Данзас. Жить его поместили на втором этаже в "моей" 3-й роте (потом перевели в 7-ю), которой в то время командовал барон Притвиц. Вскоре и в этой 3-й роте неугомонный Мейер, привыкший постоянно выступать с лекциями и докладами перед самой различной аудиторией, прочел лекцию на какую-то сложную философскую тему. Лекция его была в широком ротном коридоре. После лекции комроты барон Притвиц элегантно расшаркался и поблагодарил Александра Александровича за "чудесную лекцию", в которой явно ничего не понял, как, впрочем, и большинство "слушателей".